Продолжение рассказа
Пётр Фролов | Ветеринар
— Вот, — говорит бабушка, — мне бы посмотреть его. Нашла я его у церкви. Или он меня, тут уж как считать.
Котёнок был, скажем так, не с обложки. Один глаз прищурен, шерсть будто молния по нему пробежалась — вихры в разные стороны. Но смотрел — прямо и доверчиво. Такие обычно живут, несмотря на всё.
— А как зовут? — спросил я.
Бабушка на секунду замялась, потом вздохнула:
— Прошка. Как моего мужа. Не знаю, кощунство это или ностальгия, но как-то само так вышло.
Прошка оказался довольно крепким. Подзалечили глаз, почистили уши, прогнали паразитов — стандартный набор. Но пока я колдовал над ним, бабушка рассказывала.
Её звали Варвара Степановна. В девичестве — просто Варя, потом — мама, бабушка, а теперь вот… тётя Варя из второго подъезда. Муж умер три года назад, сын в Германии, дочка — в Краснодаре. Оба любят, звонят… но, как она сказала, "любовь по WhatsApp — это как чай в термосе. Вроде есть, но уже не так греет".
Каждое утро она ходит к церкви. Иногда на службу, иногда просто посидеть на лавке. Говорит, в храме не так одиноко. Там есть запах ладана, шум свечей и взгляд икон, который не осуждает. А потом — домой. Где тишина. Такая, что аж в ушах звенит.
— И вот сижу я, значит, в субботу, — рассказывала она. — Дождик моросит, небо — как серая клеёнка. И слышу — пищит кто-то. Думаю, может, воробей замёрз. А под лавкой — он. Маленький. Мокрый. А глаз — как будто говорит: "Ну чего ты, бабушка, мимо пойдёшь, что ли?"
И тут она замолчала. Смотрит на Прошку, а глаза сами становятся мокрыми.
— Понимаете, — говорит, — я его взяла и подумала: "Господи, если это Ты мне его послал, значит, у меня ещё есть что-то важное. Хоть для кого-то я ещё нужна".
Вот такие истории, знаете, меня обезоруживают. Я ведь к животным привык. Но когда приходит человек и говорит: «Это знак» — тут уже не про кота разговор, а про то, что душа нашла за что зацепиться. И не всегда это вера, иногда — мурлыкающий комочек на руках.
Я тогда дал Прошке пледик, маленький, махровый — остался с прежней партии благотворительной помощи. Сказал, что он теперь домашний, значит, должен спать как джентльмен. Варвара Степановна унесла его так, будто несёт икону.
А я остался, смотрю ей вслед — и понимаю: у нас с вами, люди добрые, разные бывают пациенты. И не всегда надо что-то лечить. Иногда — просто не мешать чуду случиться.
Я, знаете, не суеверный. Но после случая с Варварой Степановной стал внимательнее относиться к совпадениям. Или к «знакам», как она их называла. Особенно если знак мяукает и ложится спать на молитвослов.
Прошла неделя, потом вторая — и Варвара появилась у нас снова. Уже не как клиент, а как старый знакомый. Сидит на скамеечке в приёмной, держит Прошку под мышкой, как буханку батона. А он, гад, вальяжно развалился, глаз закрыл — ему, видно, всё нравится.
— Хотели просто поздороваться, — говорит она. — Он теперь каждое утро в окно выглядывает, мол, не пора ли к врачу.
Ну а чего? Внимание, забота, пледик — и вот он уже кот с претензией на статус. Даже на приёме себя ведёт, как барин: когти не выпускает, но выражение лица такое, что "я здесь по знакомству, не трогайте меня руками без перчаток".
Прошка, между прочим, начал поправляться. Шерсть наладилась, глаз раскрыт, аппетит — как у грузчика после смены. А бабушка… Ох. С ней произошла та метаморфоза, которую я обожаю наблюдать.
Знаете, как видно, что человек снова живёт? Он начинает ворчать. Варвара начала рассказывать, как Прошка ночью сбрасывает её тапок с кровати. Как ест только с синего блюдца. Как не признаёт кашу, только курицу, "но не магазинную, Петя, а ту, с рынка, с жёлтыми лапками".
— Он меня дрессирует, — смеётся. — Прямо как мой Прохор при жизни. Только тот — молча, а этот с песней.
Но однажды она не пришла.
Неделя — тишина. Вторая — ничего. И тут я понимаю, что мне не по себе. Не то чтобы я её ждал… Хотя чего уж. Ждал. Потому что когда старушка с котом на плече становится частью твоего графика — её отсутствие ощущается как пустой приём.
На третьей неделе я не выдержал. Поехал в тот самый храм — церковь у парка, с голубым куполом и облупленной калиткой. Батюшка Павел как раз выходил, в сапогах и с веником в руках — практичный человек.
— Варя? — говорит. — Не видел дня три. До этого каждый день приходила, а потом… тишина. Я уже думал к ней зайти, но ты знаешь — у неё такой взгляд, что без приглашения не каждый рискнёт.
Мы пошли вместе.
Дверь открыла не сразу. А когда открыла — выглядела плохо. Не запущено — нет. Просто… глаза тусклые, как выгоревшая ткань.
— Он ушёл, — сказала она. — Исчез. Был — и нет. Окно закрыто, дверь тоже. А он не приходит.
Голос ровный. Даже чересчур. И я понимаю, что она как будто снова обнулилась. Как будто с этим котом ушёл смысл, ради которого она вставала по утрам, подогревала бульон и чесала за ушком по часовой стрелке.
— Может, кто-то подобрал, — предположил Павел. — Он ведь ласковый.
Она покачала головой:
— Нет. Он бы не ушёл без меня. Он же знал, что я одна. Он чувствовал.
Мы с батюшкой обошли округу. Я развесил объявления. Нашёл пару мальчишек во дворе, пообещал шоколадку за любую наводку. Варвара не выходила. Сидела у окна и смотрела.
На третий день мальчишки прибежали запыхавшиеся.
— Он у церкви! Спит прямо на лавке! Мы его узнали! Он как твой пёс, только мяукает!
Я позвонил Варваре, но она уже стояла внизу. В пальто, в тапочках, платок на перекос — как выбежала, так и пошла.
Картина была такая, что даже прохожие замирали: старушка на коленях перед котом, который не убегает, а смотрит ей в глаза.
— Нашёлся, — сказала она мне потом. — Но я думаю, он не терялся. Он просто проверял, нужна ли я ему так же, как он мне.
Прошка, кстати, был с легким налётом приключений: ухо подрано, на шерсти след от битума — видно, влез куда-то не туда. Но гордый, довольный. И что самое интересное — после этого случая Варя стала другой. Улыбалась чаще. Даже как-то пошутила, что теперь знает: у Бога есть чувство юмора, и оно пушистое.
После той истории с исчезновением Прошки Варвара Степановна будто расправила плечи. Знаете, есть такие люди, которым не нужны антидепрессанты — им нужен кто-то, кому они могут подогревать молоко по утрам. И всё. Душа включается обратно.
Она снова стала приходить в клинику. Уже не как клиент, а как миссионер. Приносила то пирожки, то вязанные салфетки (у нас в ординаторской теперь на каждом стуле по одной), то просто рассказывала, что у Прошки «период гнусности», и он снова спал в церковной сумке, которую она оставила открытой.
Однажды привела его на прививку. Я пошутил, мол, хорошо, что не в крестильной рубашке. Она хихикнула, а потом как-то буднично сказала:
— Он у меня теперь не кот. Он у меня — аргумент.
— В смысле? — спросил я.
— Ну вот. Если душа ноет, или соседка сверху орёт, или колено опять «по погоде» — я на него смотрю. Он, может, и ничего не делает. Но сидит, мурчит — и как будто говорит: «Всё уже хорошо». И ведь правда.
А потом пошла вторая волна.
Соседка с первого этажа, та самая, что вечно «не выноси мусор после девяти» — вдруг притащила под подъезд коробку с двумя котятами. Мол, нашли с внуком, не знали куда.
А Варя в это время сидела на лавочке с Прошкой. Посмотрела, подумала. И говорит:
— Ну раз наш дом — теперь центр вселенной для потеряшек, давайте пристраивать.
Слово за слово — и вот она уже не просто бабушка с котом. Она — бабушка с миссией. Через пару недель на кухонной полке у неё появились баночки с кормом «на всякий случай», тряпочки в прихожей — «если кто вдруг грязный» и пластиковые миски — «гости же бывают разные».
И стали приходить.
Мальчишка из соседнего подъезда принёс хромого голубя. «У него, — говорит, — крыло сломано, а родители сказали выбросить. А баба Варя, может, полечит».
Она и полечила. С помощью ютуба и пипетки. Вылечила. Выпустила.
Потом какая-то девушка принесла кошку, которая родила на чердаке. Варя подложила ей коробку и кусочек рыбы. Сказала, что чувствует себя приёмной бабушкой. И только плечами пожала: «Ну а что я, зря что ли полвека в роддоме санитаркой отработала? У меня рефлекс!»
Я как-то раз приехал к ней — проверить, как там у Прошки дела. А она мне с порога:
— Петя, милый, а ты можешь чего-нибудь успокоительного привезти. У меня тут одна временно живёт, но она, кажется, не стерилизована, и по ночам у них там с Прошкой оргии. А мне спать охота!
Всё это говорилось так живо, с такой искоркой, что я в очередной раз понял: этот кот действительно был послан. Не знаю кем. Может, Богом. Может, Случаем. Может, её покойным Прохором, который сверху посмотрел и сказал: «Варя, харэ киснуть, вот тебе пацан — занимайся».
А однажды, когда мы пили чай у неё на кухне (а чай у Варвары Степановны — это целый ритуал, с корочками сахара и яблоками, которые "почти сгнили, значит — сладкие"), она сказала мне такую вещь:
— Петь, а ведь ты сам-то понял, что ты не врач.
— Простите? — я поперхнулся.
— Ты не врач, Петя. Ты переводчик. Ты просто помогаешь животным и людям понимать, что им друг от друга надо. Иногда это укол. Иногда — пледик. А иногда — просто сказать: «Ты не один». Вот и весь секрет.
Прошка в этот момент лежал у неё на коленях, делал вид, что спит, но ухо одно держал наготове. Мол, мало ли, скажут, что пора есть.
А я сидел напротив и думал, что, может, и правда — врачевание не всегда в аптечке. Иногда оно в том, чтобы помочь одному живому существу найти другое. Чтобы когда всё рушится — оставался кто-то, кто будет спать рядом. Или хотя бы мурлыкать в полголоса.
И если это не чудо — то я вообще не понимаю, что тогда считать чудом.
Автор: Пётр Фролов | Ветеринар