Продолжение рассказа
Записки сельского фельдшера
Смотрю я в окно своего пункта - батюшки, да это ж Пашка! Внук Матвея нашего, царствие ему небесное. Пашка-то этот в городе жил, к деду только на лето наезжал, когда совсем малым был. А тут - на тебе, явился.
И ладно бы просто приехал, так нет же. Начал он из машины коробки таскать. Тяжелые, видать, пыхтит, краснеет. А потом достает простыню. Огромную, белую-белую, словно облако с неба снял. И давай ее на стену склада прилаживать. Гвоздики вбивает, веревочки натягивает.
Народ наш, известно дело, любопытный. Из-за заборов головы повысовывали, шушукаются.
- Никак дискотеку решил устроить? - ворчит баба Нюра, соседка моя. Женщина она строгая, характер - кремень, слово скажет - как рублем одарит, а то и припечатает.
- И не говори, Нюра, - поддакивает ей дед Кузьма, опираясь на палочку. - Совсем молодежь стыд потеряла. Будет теперь музыка грохотать, спасу не будет.
А Пашка знай себе дело делает. Простыню растянул, разгладил, чтоб ни складочки не было. Ветер ее колышет, она парусом надувается, словно склад наш в плавание собрался. Потом ящик какой-то черный на табурет водрузил, провода тянет.
Вышла я на крылечко, руки о передник вытерла. Сердце почему-то екнуло. Не похоже было, что парень шалости ради старается. Лицо у него было серьезное, сосредоточенное, даже торжественное какое-то. Будто не простыню он вешал, а знамя полковое поднимал.
К вечеру, как жара спала, собралась у склада почти вся деревня. Кто из любопытства пришел, кто - поругаться заранее, чтоб неповадно было тишину нарушать. Молодежи-то у нас тогда почти не осталось, одни мы, старожилы, да дачники редкие.
Баба Нюра пришла первая, руки в боки уперла, брови насупила.
- Ну, Павел, - говорит она громко, так что вороны с березы вспорхнули. - Чего удумал? Если опять эти свои... "умца-умца" включишь, я тебе быстро электричество-то выдерну! Нам покой нужен, а не танцы.
Пашка обернулся, очки поправил. Взгляд у него растерянный, но добрый.
- Здравствуйте, баба Нюра, - говорит. - Здравствуйте, Валентина Семеновна. Вы присаживайтесь. Я скамейки вот притащил. Не будет музыки громкой, обещаю.
- А чего ж будет-то? - щурится Кузьма. - Кино, что ль? Так мы телевизор и дома посмотрим. Там вон сериал про любовь идет, страсти кипят.
- Лучше, дедушка Кузьма, - улыбнулся Пашка, а у самого руки дрожат, вижу же. Волнуется парень. - Вы только дождитесь, сейчас стемнеет совсем.
Сели мы. Кто на скамейки, кто на бревна, что у склада лежали. Комары пищать начали, кто-то веточкой отмахивается. Тишина повисла напряженная. Чувствую - недоверие в воздухе висит, густое, хоть ножом режь. Люди наши привыкли подвоха ждать. Думали, сейчас начнет нам что-то продавать, или агитировать, или учить, как жить правильно.
Я сижу, смотрю на эту белую простыню, что в сумерках синевой отливать стала. И такая тоска меня вдруг взяла, не передать. Вспомнила, как раньше у нас в клубе кино крутили. Набьется полный зал, яблоку упасть негде. Сидят, смеются. А теперь... Клуб заколочен, окна досками забиты. Осталась от той жизни только память, да и та выцветает, как старый ситец на солнце.
- Долго еще? - не выдержала Нюра. - Кости уже ломит на досках сидеть.
- Сейчас, сейчас... - прошептал Пашка.
Щелкнул он чем-то на своем аппарате. Загудел вентилятор тихонько, словно шмель большой. Из черной коробочки луч света вырвался, прорезал темноту, ударил в белое полотно. Пылинки в луче заплясали, как живые.
На простыне сначала замелькали цифры, полосы какие-то, а потом... Потом мы все ахнули. Одним единым вздохом.
На экране, дрожа и подмигивая, появилась наша деревня. Но не та, что сейчас - с покосившимися заборами и бурьяном. А та, другая. Солнечная, звонкая!
Это был сенокос. Наш большой колхозный сенокос.
Камера тряслась - видно, снимали с телеги или с трактора. Но видно было все до мелочей. Вот поле широкое, ромашки в траве белеют. А по полю люди идут. Молодые, сильные, красивые!
- Гляньте! Гляньте! - вдруг вскрикнула баба Вера, прижимая руки к груди. - Это ж мы!
На экране крупным планом проплыло лицо парня с чубом, выбившимся из-под кепки. Он смеялся, широко, во весь рот, и махал рукой прямо в объектив. Рубаха на нем была расстегнута, на шее блестели капельки пота.
- Витя... - выдохнула рядом со мной баба Нюра. И столько в этом выдохе было, что у меня внутри все перевернулось.
Это был ее Виктор. Тот самый, с которым они полвека душа в душу прожили, ...которого уж почти лет десять как нет на этом свете. А тут он - живой, теплый, настоящий! Рубаха на груди распахнута, глаза смеются, а в руках - вилы, и сено на них горой, словно пушинку держит.
Нюра, моя кремень-баба, вдруг вся обмякла, плечи опустила. Платок на голове поправила дрожащей рукой, будто он ее сейчас увидит, Виктор-то её. И такая тишина над нами повисла, только сверчки стрекочут да проектор этот тихонько жужжит, как шмель в летний полдень.
- А вон! Вон, глядите! - зашептал дед Кузьма, тыча палкой в сторону экрана. - Это ж я! Батюшки, неужто я такой был?
На экране худой, жилистый паренек, в кепке набекрень, пытался завести старый мотоцикл. Мотоцикл чихал дымом, но не заводился. Вокруг него собрались мужики, хлопали по плечу, что-то советовали. И смех их беззвучный был такой заразительный, что и мы тут, на бревнах, заулыбались.
Смотрю я на Кузьму нынешнего - сгорбленного, с палочкой, седого как лунь. А на стене - орел! И ведь, знаете, глаза-то те же остались. Те же искорки в них пляшут, только спрятались глубоко за морщинками.
И тут картинка сменилась. Показали общий стол. Длинный такой, сколоченный из досок прямо в поле.
Ох, милые мои, как же защемило сердце...
На столе - нехитрая снедь: хлеб, крупно нарезанный, огурцы, картошка в мундире, крынка с молоком. И лица. Родные, знакомые лица. Те, кто сейчас рядом сидит, и те, кто уже далече.
Вот Антонина Петровна, учительница наша, разливает чай из огромного чайника. Молодая, строгая, в белой кофточке. А сейчас она из дома почти не выходит, ноги не ходят.
Вот Степаныч, кузнец, разломил хлеб руками и смеется, что-то рассказывая.
А вот и я... Мелькнула в кадре с сумкой своей через плечо. Волосы в косу заплетены, лицо загорелое. Бегу куда-то, тороплюсь, машу рукой оператору - мол, не снимай, некогда мне!
- Валюша... - тихонько тронула меня за рукав баба Вера. - Глянь, какая ты была...
А я сижу, губы кусаю, чтобы не разревется в голос. Ведь помню я тот день! Как сейчас помню. Жара стояла, слепни кусались, устали мы тогда страшно. А на экране - счастье. Простое, незамысловатое счастье быть вместе, делать одно дело, жить одной жизнью.
И ведь что удивительно, дорогие мои: на пленке этой не было звука. Не слышно было ни смеха, ни разговоров, ни тарахтения трактора. Но я клянусь вам, я слышала! Слышала, как звенит коса, как шуршит сухая трава, как плещется вода в бидоне. Память - она ведь громче любого динамика.
Пашка, внучок Матвея, стоял у своего аппарата ни жив ни мертв. Боялся, небось, что отругаем, что не поймем. А мы сидели, притихшие, завороженные. Словно нам зеркало волшебное принесли, и в нем отразились не морщины наши да болячки, а души наши молодые.
Вдруг на экране небо потемнело. Видно, туча нашла. И люди на покосе забегали, засуетились. Стали сено в копны сгребать, укрывать. Ветер, видать, поднялся - рубахи пузырятся, платки с голов срывает.
И такая суматоха началась, такая живая кутерьма! Кто-то упал в сено, кто-то кого-то подсаживает на телегу. И всё это - вместе, дружно, одним, так сказать, дыханием.
- Помните? - вдруг громко, на всю улицу, сказал кто-то с задних рядов. Это был Сергей Иванович, наш бывший агроном. - Помните, как нас тогда грозой накрыло? Как под телегой прятались?
- Помню! - отозвалась Нюра, вытирая глаза уголком платка. - Витька меня тогда пиджаком своим укрыл, а сам до нитки промок.
- А я тогда сандалию в грязи потеряла! - засмеялась вдруг молодая женщина, дочка почтальонши, которая тоже пришла поглядеть. - Мне лет пять было, мама меня с собой взяла. Искали потом всей бригадой!
И тут прорвало. Словно плотину какую-то невидимую снесло. Люди заговорили. Не злобно, не с укором, как обычно у магазина бывает, а перебивая друг друга, вспоминая, смеясь и плача одновременно.
- А гармонь? Гармонь-то где? - спрашивал Кузьма. - Там же Лёшка-гармонист был!
- Да будет тебе гармонь, погоди! - махали на него руками.
И правда, в конце пленки, уже когда дождь прошел и снова солнце выглянуло, показали Лёшку. Сидит на пеньке, растягивает меха, а вокруг девчата пляшут. И лужи блестят, и радуга над полем - хоть и черно-белая пленка, а видно, что радуга!
Фильм кончился внезапно. Пленка оборвалась, замелькали белые полосы, и экран снова стал просто простыней на стене старого склада. Луч проектора погас.
Наступила темнота. Но не та, глухая и враждебная, что была до этого. А мягкая, бархатная летняя ночь.
Мы сидели молча. Никто не спешил расходиться. Слышно было только, как кто-то носом шмыгает, да тяжелые вздохи.
Пашка начал сматывать провода. Руки у него тряслись, очки запотели. Он снял их, протер футболкой и тихо так, виновато спросил:
- Ну как?
И тут баба Нюра, гроза наша деревенская, встала с лавки. Подошла к парню, тяжелой своей походкой, положила ему руку на плечо. Я думала, сейчас ругать начнет за то, что душу разбередил.
А она посмотрела на него так, как на своего Виктора смотрела, и говорит:
- Спасибо тебе, сынок. Уважил стариков. Я ведь думала, забыла уже, как он улыбался. А ты... ты мне его вернул. Хоть на полчаса, а вернул.
И, не удержавшись, прижала его вихрастую голову к своей груди. Пашка растерялся, замер, руки по швам. А потом несмело так обнял ее в ответ.
- Ты это... пленку-то сбереги, - сипло сказал дед Кузьма, поднимаясь. - Не выбрасывай. Это ж история наша. Документ!
- Я оцифровал всё, дедушка, - закивал Пашка. - На компьютер перенес. Теперь не пропадет. Я еще много нашел, там и свадьбы есть, и проводы в... ну, в общем, много всего.
- Свадьбы? - оживилась толпа. - А чья свадьба? Неужто Петровых? Или, может, Зинки?
Народ зашумел, задвигался. Стали подходить к Пашке, расспрашивать. Кто-то уже звал его к себе чай пить, кто-то пирогами сулил угостить. Вмиг исчезло это отчуждение, эта настороженность, с которой его встречали. Стал он своим, родным. Хранителем времени стал.
Я стояла чуть в сторонке и смотрела на них. На баб Нюру, которая вдруг помолодела лет на двадцать. На Кузьму, расправившего плечи. На соседей, которые еще утром не здоровались из-за какой-то межи в огороде, а теперь стояли рядом и вспоминали, как вместе от дождя под телегой прятались.
Вот ведь как бывает, милые мои... Живем мы рядом, а словно за высокими заборами. Каждый в своей скорлупе, в своих обидах мелких. А нужно-то всего лишь - включить свет в темноте. Показать нам самих себя - настоящих, не ожесточившихся. Напомнить, что мы не чужие. Что корни у нас одни, переплетенные в этой земле так крепко, что не разорвать.
- Валентина Семеновна! - окликнул меня Пашка. - А вы что же? Вам не понравилось?
Я подошла, улыбнулась ему сквозь слезы, которые всё-таки покатились по щекам.
- Понравилось, Паша. Очень понравилось. Ты нам такой подарок сделал, что и словами не описать. Словно за руку взял и в молодость отвел, позволил с теми свидеться, кого уж нет рядом. Сердце-то, оно ведь не стареет, вот ты его и порадовал.
Разошлись мы тогда далеко за полночь. Долго еще слышались в деревне голоса, смех, скрип калиток. Люди шли домой не поодиночке, а группками, обсуждая увиденное.
Я пришла к себе, заварила свежего чаю. Села у окна. Луна светила полная, яркая. И так мне легко стало, так спокойно. Словно груз какой-то с плеч свалился.
С той поры повелось у нас: как выходной, так мы у склада собираемся. Пашка нам все пленки перекрутил. Стали мы, как одна большая семья снова. И заборы вроде как ниже стали, и калитки чаще открыты.
Вот и думай потом, что сильнее - время, которое всё стирает, или память, которая всё хранит? А вы как считаете, милые мои? Есть у вас такие воспоминания, от которых на душе светлее становится?
Автор: Ваша Валентина Семёновна