Продолжение рассказа
Записки сельского фельдшера
- Семёновна, - говорит наконец, голос как будто из подвала, - помоги. Не знаю, к кому идти.
Я руку ее взяла - ледяная, хоть и май на дворе.
- Говори, Лидочка. Я слушаю.
А она вдруг заплакала. Не всхлипывала, не причитала - просто слезы по лицу потекли ручьем, а сама сидит неподвижно, как истукан. Я платок ей протянула, по плечу погладила. Знаю я это горе молчаливое - самое страшное.
- Сын мой, - выдавила наконец Лидия, - Костя... Приехал вчера из города. Двадцать лет, понимаешь, двадцать лет не виделись.
Я кивнула. Знала я эту историю, как не знать. Всё Заречье знало. Уехал Константин в девяностые в Москву, обещал приезжать, писать. Сначала писал, потом реже, потом совсем замолчал. Лидия годами к почтальонше бегала - не пришло ли чего? А потом и бегать перестала. Смирилась. Только вот смириться-то она смирилась, а душа не смирилась - я по глазам видела.
- Приехал, - повторила Лидия и желваки у нее на скулах заходили. - В костюме, на машине дорогой. Говорит: «Здравствуй, мама». Вот так просто: «Здравствуй, мама». Будто вчера виделись, будто не двадцать лет прошло.
Она закрыла лицо руками.
- Я ему дверь перед носом захлопнула, Семёновна. Не пустила. Сказала: нет у меня сына. И он уехал. Села я потом на крыльцо и сижу. До вечера просидела. Соседи мимо ходят, здороваются, а я будто оглохла. Ночь не спала, на потолок смотрела. А утром думаю: что ж я наделала-то, господи? Двадцать лет ждала, а как дождалась - прогнала.
Сижу я, смотрю на Лидию, а у самой мурашки по коже. Понимаете, дорогие мои, сколько раз я видела такое: люди годами обиды копят, лелеют их, как детей малых, а потом сами под этой тяжестью ломаются. И не знают, как выпутаться.
- А он где сейчас? - спрашиваю тихо.
- В гостинице районной остановился, - Лидия нос утерла. - Номер телефона на бумажке оставил, в щель сунул. Лежит на столе, а я на нее смотреть не могу. Подойду - сердце колотится, руки трясутся. То возьму, скомкаю, думаю: выброшу. То разглажу обратно. Вот так и мечусь.
Села я напротив, чаю заварила. Молчим. Знаю я, что в такие минуты слова не нужны - нужно время дать человеку собраться с мыслями. А Лидия вдруг говорит:
- Знаешь, что самое страшное? Я его лица почти не помню. Двадцать лет прошло - а я забыла, как он выглядит. Фотографий у меня всего две: одна - детская, ему там года четыре, другая - школьная. Вот и всё. И когда он вчера на пороге стоял, я смотрела на него и думала: кто это? Чужой человек какой-то. А потом по глазам узнала. Глаза-то не меняются.
У меня самой горло сдавило. Батюшки, думаю, что ж творится-то! Родная мать сына не узнает. И такая тоска меня взяла, что не передать словами.
- Лидочка, - говорю, - а ты его спросила, зачем приехал?
- Не спросила. Не дала ему слова сказать. Как увидела - будто что-то во мне оборвалось. Вся эта боль, что годами копилась, разом наружу вырвалась. Кричала я на него, Семёновна. Такие слова говорила... - Она закрыла лицо ладонями. - А он стоял, молчал. Побелел весь, губы сжал, а глаза... Глаза как у затравленного зверя.
- Слушай меня, Лида, - говорю я и руки ее в свои взяла. - Сейчас встанешь, пойдешь домой, возьмешь эту бумажку с номером и позвонишь. Скажешь: приезжай. И всё.
- Не могу, - шепчет она. - Стыдно. Я же такое наговорила...
- Можешь. Потому что ты мать. А материнское сердце - оно, знаешь, какое? Самое упрямое на свете. Может много лет обижаться, а в одну секунду простить. Если захочет.
Она долго молчала, а потом кивнула. Медленно так, будто каждое движение дается с трудом. Встала, оправила платок.
- Спасибо тебе, Семёновна. Пойду.
Ушла. А я села у окна и сижу, смотрю ей вслед. Идет по дороге пыльной, спина прямая, шаги твердые. И думаю: справится. Должна справиться.
Прошло три дня. Я уже и забыть собиралась про этот разговор, занята была - Марья Степановна слегла с давлением, я к ней каждый день ходила. Вечером возвращаюсь от нее, солнце к закату клонится, воздух густой такой, медовый - черемуха цветет. Иду мимо лидиного дома, слышу - голоса.
Остановилась, заглянула через забор. Сидят во дворе на лавочке двое: Лидия и мужчина высокий, худой. Чай пьют из граненых стаканов, разговаривают тихо. Лидия руку на его плечо положила, что-то ему говорит, а он слушает и кивает. И вдруг улыбнулся - так, что лицо совсем другим стало, светлым.
Я отошла тихонько, не стала мешать. А на душе теплом разлилось, понимаете? Как будто что-то правильное в мире встало на свои места.
На следующее утро Лидия ко мне сама прибежала. Порозовела, помолодела будто. Села, руки на колени положила и говорит:
- Семёновна, он ведь женат давно. Невестку мою привезти хочет, познакомить. И внуки у меня, оказывается, есть - двойняшки, шесть лет. Фотографии показывал. - Она достала из кармана снимок помятый, протянула мне. - Вот, смотри.
Смотрю - двое карапузов белобрысых на качелях сидят, смеются. Хорошие такие, ладные.
- А знаешь, что самое удивительное? - продолжила Лидия. - Он все эти годы боялся приехать. Думал, что я его не прощу. Письма писал, а потом сжигал - не решался отправить. Жена его убедила наконец: поезжай, говорит, к матери. Чего тянешь-то?
Она замолчала, слезы блеснули на глазах - но уже не горькие, светлые.
- Двадцать лет потеряли, Семёновна. По глупости своей. Он боялся, я боялась. Вот и жили каждый со своей болью.
- А потом, - продолжила Лидия, и голос у нее задрожал, - попросил он меня: давай, говорит, мам, сфотографируемся вместе. Я сначала руками замахала: да что ты, говорю, я же старая, страшная. А он: какая ты страшная, мама? Ты красивая. Давай, говорит, хоть одна фотография у нас с тобой будет. Нормальная.
Она достала из кармана фартука цветную карточку, свеженькую, только что напечатанную. Протянула мне.
Смотрю я на эту фотографию - а там Лидия на крыльце стоит, в светлом платье, платок новый на плечи накинут. А рядом сын, обнял ее за плечи, а она голову к нему склонила. И лица у них... Ох, дорогие мои, такие лица счастливые, что у меня самой слезы наворачиваются.
- Красивая получилась, - говорю, платком глаза утираю. - Храни ее, Лидочка.
- Буду хранить. Он мне еще штук десять таких обещал наделать. Говорит: наверстаем упущенное. И жена его, Анечка, тоже приедет на лето, с детками. Будем вместе в огороде копаться, в речке купаться. Вот представляешь, Семёновна? Я бабушкой стану. Настоящей.
Смотрела я на нее и думала: вот оно, счастье-то простое. В том, что рядом родной человек, что руку можно протянуть и коснуться. Что можно вместе чаю попить, про жизнь поговорить. А еще в том, что не поздно ничего никогда - пока живы.
Ушла Лидия, а я долго еще сидела у окна. Смотрела, как солнце садится за березовой рощей, как гуси к пруду потянулись, как дым из труб поднимается. И так мне хорошо стало на душе, так спокойно. Будто что-то важное случилось - не только с Лидией, со мной тоже.
Вот и думай потом, милые мои: что сильнее - многолетняя обида или одна-единственная фотография, на которой вы вместе? А вы как считаете, можно ли вернуть потерянное время? Или хотя бы попытаться?
Автор: Ваша Валентина Семёновна