Продолжение рассказа
Записки сельского фельдшера
- Что стряслось-то, ягодка? - спрашиваю. - Сергей обидел?
Она головой мотает, а слезы так и покатились, молча, градом.
- Нет, - говорит, - не обидел. Любит он меня. Слишком сильно любит, Семёновна. Так любит, что дышать мне нечем.
А дело-то вот в чем было. Сергей мужик хозяйственный, работящий, руки золотые. Решил он к юбилею жены дом перестроить. "Сделаю, - говорит, - Ленке дворец. Чтоб завидовали все".
Отправил он её в санаторий на месяц, подлечиться, а сам бригаду нагнал. И началось...
Я ведь заходила к нему тогда. Пыль столбом, визг пил, грохот. Сергей ходит гоголем, командует: "Здесь плитку кладите! Здесь потолки натяжные! Окна эти старые - на свалку, пластиковые будут!"
- Сережа, - говорю ему тогда, - а Лена-то знает? Она ведь тот наличник резной, что ты срываешь, с покойным отцом рисовала.
А он только отмахнулся:
- Ай, Семёновна! Что ты понимаешь? Это старье, гнилушки. Я ей евроремонт делаю. Приедет - ахнет! Как королева заживет. Теплые полы, душевая кабина, кухня глянцевая. Сюрприз будет!
И ведь сделал. Дом - картинка. Не изба, а офис городской. Чисто, бело, богато. Ни пылинки, ни соринки. Только вот духа живого в нем не осталось.
Вернулась Лена. Я в тот вечер как раз мимо шла, видела. Вышла она из машины, чемоданчик в руке. Смотрит на дом - а он чужой. Сайдингом пластиковым обшит, крыша металлочерепицей блестит, глаза режет. Старую сирень, что под окном росла - её бабушка сажала! - Сергей под корень выкорчевал, брусчатку там положил, чтоб грязи не было.
Зашла она в дом. А там - запах химии, пластика и новой мебели.
- Ну как, мать?! - Сергей сияет, грудь колесом. - Нравится? Видишь, гарнитур какой? Плита сенсорная! А ковры-то, ковры глянь!
Лена стоит посреди этой стерильной белизны, и взгляд у неё потерянный-потерянный. Ищет глазами что-то родное, за что зацепиться можно.
- Сережа... а где комод? Тот, дубовый, прадедов?
- Да на дрова я этот хлам порубил! - хохочет он. - Весь вид портил. Я тебе шкаф-купе заказал, зеркальный!
- А... а фикусы мои? Герань?
- Выкинул! Земля от них, мусор. Я тебе вон, пальму искусственную в кадке поставил. Красиво и поливать не надо!
Лена опустилась на новый кожаный диван, холодный, скользкий, и только тихонько сказала:
- Спасибо, Сережа. Красиво.
А у самой в глазах такая тоска смертная, будто её саму вместе с этим комодом на дрова порубили.
Вот с того дня и стала она чахнуть. Ходит по дому, как тень. Боится чашку на стол поставить - вдруг след останется на полировке? По половицам не пройтись босиком - там ламинат, он хоть и "теплый пол", а душе холодно. Раньше, бывало, зайдешь к ним - пирогами пахнет, сушеными травами, уютом. Половички, часы с кукушкой тикают. А теперь - тишина, как в операционной. И запах этот, неживой, магазинный.
Сергей злится.
- Я для неё всё! Кредит взял, спину надорвал, ночами не спал! А она ходит с постной миной. Неблагодарная! Другая бы в ноги кланялась, а этой всё не так.
Придет ко мне давление мерить, а у самого желваки ходят.
- Семёновна, что ей надо? Живет в тепле, вода горячая из крана, туалет в доме. Чего реветь-то?
- Эх, Сережа, - вздыхаю я, глядя на него поверх очков. - Ты ведь дом перестроил, а душу из него вынес. Ты о её удобстве думал или о своей гордыне?
- О ней я думал! - кричит, аж стакан с ложечками на столике звякнул. - Чтоб ей легче было! Чтоб не корячилась!
А Лена тем временем совсем сникла. Лежит на широченной новой кровати, смотрит в белый потолок.
- Семёновна, - говорит мне, когда я к ней зашла, - я домой хочу.
- Так ты дома, милая.
- Нет здесь дома. Здесь гостиница. Я здесь лишняя. Я чашку боюсь взять - она не подходит к интерьеру. Я в окно смотрю - а там забор профнастильный, неба не видно. Он мою жизнь вычистил, Семёновна. Как мусор вымел. Он ведь не спросил меня ни разу. Ни разу! Решил, что я - это продолжение его желаний. А я живая...
Слушаю я её, а у самой ком в горле. Страшное это дело, когда один другого своей заботой душит, как подушкой пуховой. Мягко, а воздуха нет.
Решила я тогда на хитрость пойти. Надо было Сергея из этого его "дворца" вытащить, да показать ему, что такое жизнь настоящая.
Попросила я его отвезти меня на дальний хутор, к деду Матвею. Старый он совсем, ноги не ходят, надо было осмотреть.
Едем мы на "Патриоте" Сергея, молчим. Дорога разбитая, грязь летит, лес вокруг угрюмый стоит, ветками машет.
Приезжаем. Избушка у Матвея старенькая, вросшая в землю. Но только порог переступаешь - теплом обдает. Печка натоплена, хлебом пахнет, половички чистенькие, хоть и штопаные-перештопаные.
Жена Матвея, баба Нюра, суетится, чай нам наливает. А Матвей лежит на кровати, улыбается.
Смотрю - а у кровати его странная такая конструкция приделана. Полочка деревянная, грубо сколоченная, а на ней - зеркальце маленькое, под углом стоит.
Сергей заметил, хмыкнул:
- Дед, это чего у тебя за нанотехнологии? Зачем зеркало-то так криво?
Матвей прошамкал беззубым ртом:
- А это, сынок, Нюра моя придумала. Я ж лежу, в окно мне не видать ничего. А она зеркальце так приладила, что мне теперь видно, как синички на кормушку прилетают. Я птичек люблю. Вот она и расстаралась. Некрасиво, поди, гвозди торчат, да зато мне радость.
Баба Нюра засмущалась, рукой машет:
- Скажешь тоже... Тебе ж скучно, Мотя. Я вот думаю: дай-ка сделаю.
Вышли мы от них. Сергей молчит. Хмурый такой, задумчивый. Сели в машину, мотор не заводит.
- Гвозди торчат... - буркнул он себе под нос. - Криво... Зато радость.
Повернулся ко мне, и вижу - в глазах у него что-то треснуло. Та самая стена каменная, что он вокруг сердца выстроил.
- Семёновна, - говорит тихо, - а ведь Ленка моя... она ж тоже птичек любила. У неё кормушка на той сирени висела. А я спилил. Сказал - шелуха от семечек на плитку падает.
Молчу я. Не мешаю ему думать. Пусть сам дойдет.
- Я ж думал, порядок нужен. Красота. А выходит... красота - это когда тому, кого любишь, хорошо? - он посмотрел на меня растерянно, как мальчишка нашкодивший. - Выходит, я для себя строил? Чтоб перед мужиками похвастать?
Домой мы летели - только комья грязи из-под колес. Доехали, высадил он меня даже "до свидания" не сказал, рванул с места.
Я перекрестила машину вслед: "Дай Бог тебе разума, Сережа".
Неделю их не видела. А потом иду мимо их дома. Гляжу - а забора-то из профнастила, того, глухого, нет! Снят! Секции стоят у гаража, а вместо них - штакетник деревянный, реденький, светлый. И видно через него весь двор.
Захожу в калитку. И слышу - стук.
Сергей сидит прямо на брусчатке, в рабочей робе, и... мастерит. Вокруг стружки вьются, пахнет свежим деревом, смолой.
- Бог в помощь, - говорю.
Он голову поднял - лицо в опилках, уставшее, но глаза живые, светятся.
- Семёновна! Гляди!
Показывает мне... скамейку. Да не простую. Кривоватая немного, но спинка резная, и подлокотники широкие.
- Помнишь, - говорит, - Ленка жаловалась, что на том диване кожаном сидеть холодно и чашку поставить некуда? Вот. Я нашел в сарае доски старые, от того забора, что при деде ещё стоял. Они теплые. Сделал ей скамью под вишней. И столик.
- А комод? - спрашиваю.
Он вздохнул, виновато так:
- Комод не вернуть, сжег я его, дурак. Но я... я на чердаке нашел сундук её бабушкин! Я ж его тоже выкинуть хотел, да рука не поднялась, тяжелый больно. Достал, отмыл, отшкурил. В спальню затащил. Ленка как увидела - обняла этот сундук и ревела час. А потом...
Тут открывается дверь дома. Выходит Лена. В старом своем халатике, в тапочках стоптанных, а не в тех, новых, "ортопедических". В руках - поднос. А на подносе - пироги! Те самые, румяные, с капустой! И чайник в цветочках, со свистком.
Лицо у неё - розовое, спокойное. Не то чтобы счастливое без памяти, но живое.
- Ой, Семёновна! - кричит. - Заходи! Сережа вот... - она посмотрела на мужа с такой нежностью, что у меня аж очки запотели. - Он мне, представляешь, разрешил эту жуткую плитку на кухне ковриками застелить. Вязаными. Говорит: "Стели, Ленка, хоть соломой засыпь, лишь бы ты улыбалась".
Сидели мы в тот вечер у них во дворе, на новой (старой) скамейке. Солнце садилось, заливало всё розовым светом. Птицы пели так, что уши закладывало.
Сергей ел пирог, крошки сыпались на брусчатку, а он их даже не смахивал. Он смотрел на жену.
Лена рассказывала что-то, смеялась, размахивала руками. Она достала из того сундука старую скатерть, вышитую крестиком, постелила прямо на стол во дворе. И сразу стало уютно, по-деревенски, по-настоящему.
- Знаешь, Семёновна, - сказал мне тихонько Сергей, пока Лена за вареньем бегала. - Я ведь понял. Дом - это не стены. И не ремонт за миллион. Дом - это когда ей там хорошо. Пусть хоть шалаш, лишь бы её глаза не тухли. Я теперь эту сирень, что выкорчевал, новую посажу. Вдвое больше посажу!
Я смотрела на них и думала: вот оно, счастье-то. Не в идеальной чистоте, не в зависти соседской. А в умении услышать другого. В умении наступить на горло своей песне, чтобы дать спеть любимому человеку.
Уходила я от них уже затемно. В окнах горел теплый, желтый свет - Сергей лампы эти холодные, повыкручивал, обычные вкрутил. Дым из трубы шел ровно, спокойно.
И так мне хорошо стало, так легко. Шла по деревне, вдыхала запах дымка, слушала, как собаки лают, и думала: жива деревня, пока есть в ней любовь. Пока люди умеют ошибки признавать да исправлять.
А вы как думаете, мои хорошие… можно ли построить счастье, если не спросить того, ради кого строишь? И смогли бы вы простить мужа, если бы он вашу любимую вещь, память о родителях, вот так - на свалку вынес, "ради красоты"?
Автор: Ваша Валентина Семёновна