Продолжение рассказа
Дмитрий Спиридонов
Лавочка не любила, когда ей ломают брусья. Никому не приятно, когда из тебя делают калеку. Ещё она не любила, если ей садятся на спинку и ставят ноги на сиденье, потому что это неправильно.
В некоторых местах лавочка была изрезана перочинными ножами. Она знала все свои надписи, как морской волк знает свои татуировки. Слева внизу на ней было вырезано «Лёха ДМБ-89 Чита». Посередине на спинке - «Света С. любовь всей жизни». А с дальнего края – непонятное и корявое «Цой жив!»
Лавочка не знала ни Цоя, ни дембеля Лёху из Читы, ни Свету С., но надписи были частью неё. С годами они слегка зарубцевались, утратили острые грани, зашлифовались ветром и дождями. Новых художеств не появлялось – ножиков сейчас никто не носил.
Зимой в парке было тише и скучнее. Люди пробегали мимо, закутанные в шарфы и лохматые шапки. Лавочка дремала под сугробом и на неё садились только птицы, расчерчивая снег телеграфной поступью лап.
Приближение весны лавочка чувствовала по оживлению соседок-лип. Сквозь землю она слышала, как где-то в глубине древесные корни вдруг начинали выходить из зимней спячки и неслышно шевелиться в стылой почве, словно заново пробуя её на вкус.
Весной солнце набирало силу и сгоняло с лавочки осевший сугроб с птичьими следами. Ветер сдувал прошлогоднюю палую листву и случайный древесный мусор, и лавочка становилась готова к приёму гостей.
Людей она повидала много. Она была немолодая, умудрённая лавочка. Она ещё помнила времена, когда люди разгадывали на ней газетные кроссворды, играли в шахматы, а иногда оставляли под ней бутылки из-под портвейна и теряли медные копеечные монеты.
Постепенно времена сменились. Кроссвордов уже никто не разгадывал и в шахматы не играл, но люди по-прежнему садились на лавочку. Часто в ушах у них были наушники, а в руках – телефоны.
Мусор тоже изменился. Вокруг лавочки почти не стало бумажных кульков и стеклянных бутылок. На смену им пришли яркие целлофановые обёртки и пластиковые стаканы из-под кофе. Лавочка никогда ничего не ела, ей это было не нужно, но ей почему-то интуитивно казалось, что еда в старых обёртках была вкуснее.
Какие люди садились на лавочку? Самые разные. Кое-кого лавочка помнила по голосу и в лицо. На неё усаживались кряхтящие бабушки, бредущие в супермаркет на той стороне парка. Они бросали голубям крупу. Иногда крупинки застревали между брусьев лавочки, птицы выклёвывали их оттуда, это было забавно и щекотно.
На лавочку садилась молодёжь – сиденье вмещало до пяти-шести человек. Именно молодёжь любила сидеть на спинке и писать друг другу сообщения. Иногда школьники оставляли с обратной стороны лавочки липкие комки жвачки – будто бородавки. Эти комки со временем каменели и их было ничем не отскрести, да никто и не пытался.
Временами на лавочке отдыхал священник церкви – той самой, чей купол горел из-за крон деревьев. Откуда-то лавочка знала, что его зовут отец Олег и он бывший «афганец». Он был чинным, спокойным гостем. Отец Олег был почти единственным, кто носил с собой книги. После его ухода над лавочкой ещё некоторое время висела добрая аура умиротворения и всепрощения.
После людей в военной форме такой ауры не было. Опытная лавочка знала, что в мае в парке празднуется День пограничника, а в августе – День десантника. В эти даты лавочку облепляли громкоголосые парни в беретах, проливали на неё водку, ругались и пели нестройные хриплые песни.
Очень редко, по темноте, на лавочку присаживались люди с мутным взглядом. Озираясь по сторонам, они закатывали себе рукав, а потом бросали под сиденье использованный шприц и обрывки ваты. Лавочка молчала, но слышала, как колотятся их изношенные отравой сердца, и впечатление от них оставалось как после мёртвых.
И ещё на лавочку присаживались влюблённые. Эти визиты для неё были сродни отдыху. Влюблённые приносили с собой запах духов, конфет и нежных чувств. Они были разного возраста, но всегда в чём-то одинаковы – своими сбивчивыми разговорами, сумбурными мыслями и жадностью поцелуев.
Некоторые пары появлялись на лавочке только раз или два, и их дальнейшая судьба оставалось для лавочки тайной. Другие пары навещали парк регулярно. Если на сиденье была грязь, влюблённые хмурились и проходили мимо – искать место почище. Лавочка досадовала, что предыдущие гости бросили её неряхой, но сама себя прибирать не умела.
Одна пара навещала её около года. Даже зимой пара останавливалась возле неё и говорила друг другу «встречаемся у нашей лавочки». Лавочка была горда. Это здорово – служить кому-то ориентиром, предметом воспоминаний, местом постоянного свидания!
Лавочка видела, что пара не очень молода – мужчине и женщине было лет под сорок, хотя женщина умела выглядеть моложе на десяток лет. Их ритуал мало чем отличался от других влюблённых. Они разговаривали, смеялись, целовались. Иногда молчали. Пили вино и ломали по кусочкам шоколад. Но иногда сильно ссорились и сидели надутыми, глядя в разные стороны.
Из диалогов мужчины и женщины лавочка знала, что у женщины есть другая, законная семья. Там всё было настолько запутанно и сложно, что лавочка ничего не могла понять. Да что там лавочка! Похоже, даже сама женщина не понимала, что ей делать. Она взрывалась, кляла то своего неизвестного законного мужа, то возлюбленного, а больше всех – себя.
К этим эмоциональным выплескам мужчина относился по-разному. Пытался успокоить взбешённую подругу. Называл ласковыми именами. Крепко прижимал к себе. Вспыхивал и злобно ругался в ответ. Порой посылал свою женщину к чёрту, бросал цветы и уходил. Но через неделю они снова созванивались, встречались и снова были вместе – в парке у «нашей лавочки».
Тогда лавочка догадывалась, что их общая проблема по умолчанию отложена на потом, до следующего срыва. После долгих объяснений женщина прятала лицо на груди у мужчины, бормотала что-то вроде «…вот подрастут дети…», или «…вот решится с мамой…», или «…всё равно нам пока негде жить». И они уходили прочь в состоянии хрупкого перемирия.
А потом они вдруг перестали приходить. Их не было ни через месяц, ни через два, ни через полгода. На лавочку садились другие люди, другие влюблённые, а этой пары не было.
Что с ними произошло – лавочка не знала, но в глубине души (если у неё была душа) почему-то надеялась, что они счастливы.
Она умела надеяться на лучшее, хоть и была просто старой лавочкой в парке под двумя липами.
Автор: Дмитрий Спиридонов