Продолжение

Через месяц Нина Андреевна заявила, что приедет сама – «хоть посмотреть, что там за зверь такой, из-за которого дочь про мать забыла».

Елена готовилась к визиту тщательнее, чем к налоговой проверке: навела порядок, испекла пирог, постелила в прихожей чистый коврик, а Дымка, словно чувствуя напряжение, весь день пролежала в углу, насторожённо водя ушами.

Нина Андреевна явилась с пакетом гостинцев и с порога оглядела квартиру.

— Ну, показывай свою зверюгу...

Дымка даже ухом не повела.

— И это всё? — мать развела руками. — Лежит, как половик, даже хвостом не вильнула.

— Она недоверчивая, мам. Ей нужно время.

— Время, время, — передразнила она, тяжело опускаясь на стул. — Тебе бы только отговорки находить. А я, между прочим, не молодею, чтобы ждать, пока твоя собака соизволит познакомиться.

Они сидели на кухне, мать рассказывала про соседей, про цены на рынке, про то, что у соседки Зины опять что-то случилось с почками, а Елена слушала вполуха, краем глаза наблюдая за Дымкой, которая тихо лежала в коридоре.

А потом Нина Андреевна вдруг замолчала, посмотрела на собаку и неожиданно поднялась.

Она привыкла, что все в доме должны перед ней отчитываться, даже звери. И то, что эта серая собака не обращала на неё внимания, задевало куда сильнее, чем открытое непослушание.

— Ну-ка, — сказала она и, тяжело ступая, пошла в коридор. — Хватит в гляделки играть...

Она присела на корточки – с кряхтением, непривычно для самой себя – и решительно протянула руку к белой отметине на морде.

Без тепла, без ласки, скорее, как хозяйка, которая намерена навести порядок:

— Ну, иди сюда. Я – Нина Андреевна, мать твоей хозяйки. Привыкай.

Дымка подняла голову, посмотрела на старую женщину, на её властную ладонь, и в глазах у собаки что-то мелькнуло – не страх, нет, а какое-то давнее, почти стёртое воспоминание.

Когда сухие пальцы почти коснулись шерсти, Дымка вздрогнула и клацнула зубами.

Вскрик. Нина Андреевна отдёрнула руку. На указательном пальце выступила капелька крови.

— Вот тебе и не кусается, — сказала она ледяным голосом.

Елена бросилась за аптечкой, промыла ранку, заклеила пластырем, а мать сидела на диване, прямая, как натянутая струна.

— Ты должна её отдать. Это опасно.

— Мам...

— Я тебя предупредила.

Уехала она на следующее утро, сухо поцеловав дочь в лоб. Неделю не звонила – впервые за много лет.

Елена жила с холодком в груди и смотрела на Дымку, которая лежала в углу и провожала её взглядом.

Отдать означало предать – предать существо, которое впервые показало ей, как можно ответить «нет». Оставить – потерять мать, которая и так всегда была где-то далеко, даже когда сидела рядом.

Она позвонила кинологу и в субботу поехала с Дымкой на консультацию. Специалист, пожилой мужчина с выдубленным ветром лицом, попросил рассказать всё подробно, а потом долго наблюдал за собакой.

— Собака не агрессивная, — сказал он. — Она защищается от конкретного человека. Вы говорите, мама – женщина строгая?

Собаки таких считывают сразу: прямая спина, резкие движения, интонации, в которых нет тепла. Для собаки, которую били, это сигнал опасности.

Укус – не нападение, а предупреждение: «Отойди, я тебя боюсь». Но знаете, что интересно? Она ведь не вас укусила, значит, почувствовала разницу.

Следовательно, дело не в собаке, а в том, что между ней и вашей мамой стоит что-то, чего нет между вами.

Елена вернулась домой, села напротив Дымки и долго смотрела на белое пятно на её морде. Собака не сводила с неё глаз.

И тогда Елена вдруг поняла: Дымка сделала то, на что у неё самой никогда не хватало духа – укусила в ответ. Не из злости, не из мести, а из простого, ясного права защитить себя.

А она, Елена, всю жизнь терпела: звонки, упрёки, требования, ощущение, что она вечно в долгу. И ни разу не ответила, ведь любила, жалела, потому что мать, в конце концов, была одинока.

Но одиночество матери не отменяло того, что она вываливала на дочь всё: свою нерастраченную любовь, свой страх, свою потребность быть нужной. И Елена принимала, потому что больше было некому.

Она набрала материн номер:

— Мам, я была у кинолога.

В трубке молчали...

— Он сказал, что Дымка не агрессивная. Она просто не терпит давления. Когда ты потянулась, она почувствовала не ласку, а требование. И ответила – прямо, как есть.

Я не могу её отдать, мам. Не потому, что не люблю тебя, а потому, что она хоть и собака, а понимает: если на тебя давят, то можно и зубы показать.

Я вот этого никогда не понимала…

Долгая пауза. Потом голос Нины Андреевны, сухой и ровный:

— Ты хочешь сказать, что я на тебя всю жизнь давила?

— Я хочу сказать, что устала. Очень.

Ещё одна пауза, длиннее первой. А потом неожиданное:

— Я приеду в субботу.

В субботу Нина Андреевна приехала без звонка – просто открыла дверь своим ключом и вошла. Елена как раз насыпала Дымке корм и, услышав шаги, замерла.

Мать остановилась в дверях кухни, прямая, как всегда, в своём строгом сером пальто.

— Я в магазин заходила, — сказала она вместо приветствия и поставила на стол пакет.

Из пакета достала банку малинового варенья, пачку чая, а потом, не глядя на дочь, небольшой бумажный свёрток.

— Это не тебе. Это... ей. Там печенье собачье, в зоомагазине посоветовали. Сказали, хорошее.

Елена молчала. Нина Андреевна развернула свёрток, достала галету, повертела в пальцах, словно сомневаясь, и положила на край стула – поближе к тому месту, где лежала Дымка.

— Холодно на полу-то, — добавила она всё тем же ровным, почти безразличным тоном. — В следующий раз привезу ей подстилку. Старую, но хорошую. Пусть лежит.

Дымка, услышав движение, подняла голову. Посмотрела на печенье, на пожилую женщину, на Елену. Встала, обнюхала галету и аккуратно взяла ее с края стула.

Нина Андреевна наблюдала за этим молча, не делая попытки погладить или приблизиться. Когда собака съела печенье и снова улеглась, мать кивнула, но не собаке, а, кажется, самой себе, и прошла к столу пить чай.

Они еще долго сидели на кухне. Никто не говорил громких слов, никто не просил прощения. Но когда Нина Андреевна собралась уходить и уже стояла в прихожей, Дымка вдруг подошла и села у её ног.

Нина Андреевна замерла. Потом медленно опустила руку и на секунду коснулась белого пятна на собачьей морде.

— Завтра приеду, — сказала она дочери и вышла, не обернувшись.

Елена стояла и смотрела на закрытую дверь, в груди у неё впервые за долгое время потеплело, а в душе начало зарождаться что-то, чему она ещё не могла дать названия...

Автор ЮЛИЯ АНТОНОВА