Продолжение
Чонгук на секунду замер, вглядываясь в карие глаза напротив, будто искал в них подтверждение, что это не сон. Его ладонь на шее своего возлюбленного сжалась чуть крепче, но всё ещё осторожно.
— А кто сказал, что я этого хочу? — отозвался Тэхён, почти не узнавая собственный голос. — Просто не останавливайся.
Он слабо улыбнулся и, переплетя свои пальцы с его свободной рукой, притянул Чонгука ближе, окончательно сокращая те несчастные миллиметры, что их разделяли.
— Я боюсь, что если коснусь сильнее, ты рассыплешься, как акварель под дождём, — выдохнул Гук прямо в губы. — Ты сейчас слишком… нереальный.
— Тогда сделай меня реальным. Прямо сейчас.
— Ты сам об этом попросил… — ответил тот, и в следующее мгновение мир для них обоих сузился до тепла тел и вкуса этого долгожданного поцелуя.
Поцелуй вышел тягучим, как густая краска, и горячим, смывающим последние капли сомнений. Чонгук подался вперед, вжимаясь всем телом в податливое тепло Тэхёна, и тот судорожно выдохнул, чувствуя, как по венам разливается неконтролируемый жар.
Тихий стон Тэ затерялся где-то между их губами, когда пальцы Гука, до этого осторожно ласкавшие шею, собственнически скользнули ниже, очерчивая линию ключиц. Его кожа казалась фарфоровой, но под ней бешено бился пульс — живой, рваный, настоящий.
— Тэ… — Чонгук отстранился всего на миллиметр, опаляя его губы рваным дыханием. — Я сойду с ума, если это просто сон. Скажи, что ты здесь. Со мной.
Тэхён в ответ лишь сильнее выгнулся навстречу, закидывая руки Чонгуку за шею и притягивая его обратно. Его пальцы запутались в темных прядях на затылке Гука, сжимая их почти до боли.
— Я никуда не исчезну, — прошептал он, глядя прямо в темные, почти черные от желания глаза Чона. — Но если ты не перестанешь так осторожничать, я сам сойду с ума.
Парень усмехнулся — низко, гортанно — и эта усмешка отозвалась вибрацией в самой груди старшего. Осторожность была отброшена. Он перехватил запястья Тэ, прижимая их к подушке по обе стороны от его головы, и поцеловал его снова — на этот раз глубоко, властно, заявляя свои права на каждый вдох и каждый выдох.
В комнате пахло дождем, приглушенным светом и ими двоими. Все картины на стенах, все наброски и незаконченные холсты вдруг потеряли смысл. Единственным искусством, которое имело значение в эту полночь, было то, как их тела переплетались в единый, неразрывный узор.
— Ты мой, — выдохнул Чонгук в изгиб шеи Тэхёна, оставляя там обжигающий след. — Больше никакой акварели. Только ты.
Тот только плотнее зажмурился, подставляясь под его ласки и чувствуя, как мир вокруг окончательно растворяется, оставляя только это невыносимо прекрасное «сейчас».