Продленка | Часть 1

В классе царила неровная тишина: шёпотки, скрип ручек о бумагу, металлический тик настенных часов. Продлёнка после шести уроков — настоящее сонное царство. Анечкина Лена и вовсе сложила голову на локти и лежала на парте. Новая, незнакомая учительница, подменявшая на продлёнке Клавдию Сергеевну, не знала, чем развлечь чужих первоклашек: задала рисовать новогодние открытки для учителей. Сама сидела, задумчиво листала какую-то методичку, оглушительно хлюпая чаем.

Костя тоже был немного осоловевший после плотного ужина. Повариха в столовой, жалостливо его оглядев, прогудела: «Тошший-то какой. На вот, хоть горяченького поешь» и навалила взрослую порцию пюре, добавила вторую котлету. Он что-то лениво малевал в альбоме, но то и дело начинал заново. Рисунок простым карандашом получался неизменно мрачным, кладбищенским; если дом — вымерший, если собака — то злая. Время от времени Костя бросал взгляд на покрытый снежной глазурью двор: не идут ли за ним? Мама задерживалась.

Вскоре подтянулись родители одноклассников. Первой забрали Анечкину — что мама, что дочь, обе изящные, как куколки, но Костя Анечкину не любил — задавака и заучка. Следом пришёл папа Воронина Ромки, не в пример сыну аккуратно одетый, в чёрном пальто, застёгнутом на все пуговицы. Сыну достался лёгкий подзатыльник за измазанные чернилами рукава рубашки, и классная дверь в очередной раз скрипнула пружиной. Всё снова затихло.

Глядя в окно, Костя представлял, что много лет назад и его мама просыпалась с утра, продирала глаза и под сопровождение снежного хруста топала в эту самую школу. «Ты не представляешь, как тебе повезло!» — всегда говорила она, когда Костя капризничал, — «Это сейчас тебя и мама проводит, и фонари везде, асфальт… Мы-то выходили из дома ещё затемно. Тут раньше пустырь был, бегали дворняги. Идёшь, фонарей нет, только луна, и рассвет едва-едва на горизонте. Кругом никого, и слышишь: лают, воют, страшно!»

Дороги в школу у Кости с мамой были разные, а вот первая учительница — одна и та же, Клавдия Сергеевна. Костю она приняла как старого знакомого, или даже, как давно не приезжавшего в гости внука. Она всё время гладила его по голове, объясняя новый материал, из-за чего у мальчика нередко торчал непоседливый вихор на затылке. Заметив это, мама рассмеялась: ей Клавдия Сергеевна постоянно распускала косички. Мама вообще много рассказывала Косте про его будущую школу: как приютила бездомного щенка в гардеробе; как, будучи троечницей по математике, по ошибке попала на олимпиаду и заняла второе место; как играла с девчонками в прятки в библиотеке, кружа меж стеллажами и доводя до исступления пожилую библиотекаршу…

— Кондратьев! Я к тебе обращаюсь!

— А? — мальчик вынырнул из мыслей, оторвал взгляд от окна.

— Я спрашиваю, — повторила незнакомая учительница, моложавая, с ярко-накрашенными вампирскими губами, — кто тебя забирает?

— А. За мной мама придет.

— Точно? А то смотри, уже пол-седьмого, я домой пойду.

— Угу, — кивнул мальчик уверенно, хотя вопрос застал его врасплох.

Мама заканчивает работу к шести. До семи она всегда появлялась на пороге — сначала вплывал запах маминых, самых вкусных на свете духов, а следом — она сама, раскрасневшаяся после улицы, с морозными иголочками на меховом воротнике и неизменным «Киндером» — «от зайчика». Определять время по часам Костю тоже научила она, и он безошибочно определил: мама опаздывала.

Вот уже учительница сама начала нервно ёрзать и поглядывать на часы; достала зеркало и помаду, принялась обновлять стёртый об чашку макияж. За последним — тихим мальчиком со странной фамилией Марат — пришла бабушка. Тяжеловесная, восточной наружности, похожая на деревянное идолище. Молча кивнула учительнице, строго посмотрела на Марата. Тот в мгновение ока собрался и шмыгнул в дверь. Прошло ещё двадцать минут. Красногубый педагог — с помадой перестаралась — глянула на часы, ахнула.

— Кондратьев, ты время видел? Где там твоя мама?

— Она придет. Скоро, наверное, — неуверенно ответил Костя. На школьном дворе никого не было. Крупный, хлопьями, снегопад заметал следы Марата и его бабушки.

— Ну нет, так не пойдет. У меня, знаешь, тоже дети есть. Ты… — она замялась, принялась жевать губы, размазывая помаду по подбородку, — Может, ты сам до дома дойдёшь?

— А как же мама? Она придёт, а меня нет.

— И что, будешь тут сидеть её ждать?

— Да.

— Нет, так не пойдёт. Мне ещё ключ сдать надо, я за него расписывалась. Ну-ка, собирайся.

— Я маму буду ждать!

— Будешь-будешь. Только не здесь. В классе никого уже быть не должно. Пошли!

Покидав быстро вещи в ранец, Костя послушно встал у двери. Учительницы накинула на плечи шаль, взяла сумку, щёлкнула выключателем. Класс погрузился в неверную, желтушную от уличных фонарей тьму. Разлапистые ветки растений на подоконнике тут же преобразились в тени неведомых хищников, и Костя поспешил выйти из класса раньше учительницы: казалось, пропусти он её вперед, и дверь захлопнется, а фикусы и «щучьи хвосты» — или то, что ими притворяется — выберется из горшков, чтобы получить полив более питательный, чем настоянная в пластиковых бутылках водица.

Пустой коридор — неправильный, непривычный в своей пустоте — казался неестественно громадным. При выключенных лампах он напоминал тёмную заброшенную шахту, и даже лимонный, кислый для глаз, свет с улицы придавал шершавым стенам вид жёлтого песчаника. Дверь класса захлопнулась, оглушительное эхо прокатилось по коридору вдаль — во тьму.

— Ну, пойдём, э-э-э… Как тебя зовут?

— Костя.

— Пойдём, Костик.

Он нахмурился — Костиком его называла только мама. Вдобавок, его ещё и зачем-то взяли за руку — как маленького — и повели, но не к лестнице, а туда — в темноту. Желтушный свет преобразил и учительницу — выцветил её кожу, одежду, заострил черты. Казалось, холодная ладонь принадлежит не человеку, а кому-то, кто вылез из огромного человеческого ксерокса, и лишь прикидывается учительницей; размазанная же «кровавая» улыбка как бы отвечала на вопрос, для чего существу такая маскировка.

— А куда мы идем?

Ярко освещенная лестница — единственное светлое пятно в темном коридоре — осталась позади.

— Там ремонт, грязно, — небрежно ответила «красногубая», — В обход пойдём.

Костя недоверчиво обернулся на лестницу — ну и что, что ремонт? Зачем круги наворачивать? И вообще — учительница не внушала доверия. Он видел её впервые. А ну как сейчас они завернут за угол, и та вцепится накрашенными губами ему в шею. Прямо так, без зубов, высосет горячую кровь из артерии. Придет мама, будет его искать, а обнаружит лишь сморщенный высохший трупик. В какой-то момент Костя так себя запугал, что застыл на месте, неспособный сделать шаг.

— Ты чего? — удивилась учительница, — Пойдем, попробуем твоей маме дозвониться.

Волшебное слово «дозвониться» врезалось в мозг, затмило собой другое — «попробуем». Костя, воодушевлённый, потопал, чиркая чешками по линолеуму. Обойдя корпус по кругу, они всё же пришли ко второй лестнице, спустились на первый этаж. Прошли мимо огромного, осыпающегося панно с мозаичным профилем Ленина. Мама как-то рассказывала, что ей стало ужасно интересно, из чего сделано панно, и она, пробегая мимо, щёлкнула Вождя по носу. Тут же к ней подскочил дежурный, схватил за локоть и довёл до слез, угрожая не то исключением из пионеров, не то соловецкими лагерями. Сейчас, вспоминая это, она смеялась: одновременно с рождением Кости погибли и СССР, и пионерия, а Вождь так и остался на стене — осыпаться, лишенный защиты бдящего дежурного.

Вышли в рекреацию — такую же непривычно громадную и пустую. Лишь сидел за потертым столом дряхлый охранник и шлёпала тряпкой по кафелю такая же пожилая техничка. Горела только часть судорожно помаргивающих ламп — ровно столько, чтобы охранник мог различить клеточки в кроссворде. Заметив идущих, он подслеповато сощурился.

— Ба, я думал, все ушли.

— Последний остался, Андрей Семёныч. Забирать не хотят.

— Мама хочет! — возмутился Костя.

— А чего его забирать? Вон, какой здоровый лоб! Я в его годы без всяких мам, каждый день! Идешь, кругом лес, зима, волки воют…

— Ой, давайте без этих ваших баек. Позвонить от вас можно?

— А то!

По столу зазмеился шнур зелёного жабоподобного телефона с надтреснутой трубкой.

— Номер свой помнишь? Звони!

Костя снял трубку, мерно загудело. С успокаивающим треском диск возвращался на стартовую позицию, принимая цифры: пять-восемь-один… Пошли гудки. Первый. Вот зазвенел их домашний телефон — новый, белый, с кнопками. Мама обернулась с кухни. Смотрит на часы, ахает — замоталась, наверное, с магазинами, готовкой, уборкой. Второй гудок — она бежит в прихожую, к тумбочке. Третий… Ну, чего же ты ждешь, мама? Четвёртый. Пятый. Глаза защипало. Шестой. Седьмой…

— Не отвечает? — в голосе «красногубой» было больше раздражения, чем сочувствия, — А папа где?

— Он на сутках.

— Телефон его рабочий знаешь?

Костя помотал головой — говорить мешал набрякший в горле ком.

— Ох, горе ты луковое. И что с тобой делать?

— Мама придёт! Наверное, она уже вышла…

— Ты уверен? Прям точно-точно придет?

— Мама бы не забыла. Она, может, уже рядом…

Учительница бросила взгляд на большие часы над входом — те неумолимо нарезали ломтиками восьмой час.

— Ох, Кондратьев, подведёшь ты меня под монастырь, — женщина досадливо оглядела его с головы до ног, кусая губы — помада размазалось окончательно, и теперь казалось, что учительница страдает тяжёлой формой диатеза, — Слушай, давай ты тогда посидишь… тут, в рекреации с Андреем Семёнычем, хорошо? Раз говоришь, что придёт…

Костя пожал плечами — пожалуй, без этой нервной женщины будет даже лучше.

— И хорошо, и молодец! И это… — она задумалась, в очередной раз надкусив нижнюю губу, — Вот! Домашнее задание тебе! Когда мама за тобой придёт — напиши записку и оставь у Андрея Семёныча. Хорошо напишешь — я скажу Клавдии Сергеевне, она тебе пятёрку поставит. Договорились?

Костя кивнул.

— И молодец, и ладненько… — прощебетала она, куда-то испарилась, а вскоре вернулась в кудлатой шубе, цокая каблукастыми сапогами.

— Всё, я убежала. От Андрея Палыча — ни на шаг, а то ещё покалечишься где-нибудь. Сиди, жди маму, сам выходить не вздумай. И про записку не забудь, понял? Всё. Я убежала.

И, действительно, убежала. Лишь скрипнула пружиной дверь, выдыхая зимнюю стужу. Стало тихо.

Костя уселся лицом к двери и спиной к Ленину — осыпавшаяся мозаика делала усы Вождя частью грозно распахнутой пасти, будто тот в агонической злобе решил перед смертью проглотить какого-нибудь первоклашку. Тёмный, лишённый зрачка глаз исступлённо сверлил взглядом рекреацию.

Первым делом Костя достал учебник, уложил на него тетрадь и старательно вывел несколько слов — записку для учителя. Письмо давалось ему легко: пока прочие, высунув языки, рисовали палочки и кружочки в прописях, Костя уже мог написать своё имя и несколько простых слов — мама занималась с ним до школы.

С запиской разделался быстро, застегнул ранец, взглянул на часы. Маленькая стрелка застыла на пол-пути к девятому делению, большая выразительно указывала вниз. Где же мама? Оглядевшись, Костя заметил, что и охранник куда-то исчез — за столом с телефоном было пусто. Шваркающей по полу тряпки тоже не слыхать; было так тихо, что гудение люминесцентных ламп стало почти оглушительным. От скуки Костя принялся рассматривать стенды и портреты: Ломоносов, похожий на заплывшую жиром продавщицу; по-обезьяньи кучерявый Пушкин, и пучеглазый Дед Мороз на аляповатом плакате «С новым 1997 годом!». На стенде «Гордость школы» висели фотографии выпускников — пёстрый, безразмерный коллаж. Мама говорила, что и её фото было здесь, но сколько Костя ни пытался — не смог её отыскать в рядах самоподобных пионеров и пионерок. Под рёбрами заворочался неприятный червячок — а что если теперь и мама его не найдет? Вдруг тишину прорезал жуткий дребезжащий звон, заставив мальчика подскочить на месте; сердце забилось пойманной птицей. Звонок, всего лишь школьный звонок. В коридор не хлынули толпы детей, никто не побежал со всех ног в столовую, не швырялись портфелями, не носились наперегонки. Звонок был для никого, и существовал лишь, кажется, для того, чтобы делить тишину на рубленые кровоточащие куски зазубренным визгом. Невольно Костя взглянул на часы: уже без пятнадцати.

Возбуждённая звонком нервная система требовала действий. Повинуясь неведомому порыву, Костя подошёл к двери на улицу, подёргал — заперто. Обдало волнением — как же мама попадёт в школу? А если она уже на улице и стоит на крыльце, мёрзнет? Нужно срочно найти охранника. Как его по имени-отчеству? В голове звенела гулкая пустота.

— Охранник? — позвал Костя, и сам испугался — до того это было громко; эхо заметалось по школе, отражаясь от кафельного пола и побеленных стен. Костя зажал рот, но его, кажется, никто не услышал. Лишь Вождь победоносно взирал с панно: теперь-то, мол, никуда не денешься. В обманчивом полумраке казалось, что сросшаяся с усами пасть открывается всё шире и шире…

Костя не стал дожидаться, когда Ленин попытается его проглотить а, пригнувшись под панно, прошмыгнул в коридор, ведущий в корпус.

— Дядя охранник? — позвал он ещё раз, но ответом было лишь эхо. «Может, он отошел в туалет? А ты тут развизжался, как щенок!» — ругал себя Костя, стараясь задавить вновь набухающий в горле ком. Не могли же его оставить здесь одного? От мысли, что он совсем один в этой огромной темной школе, под ребрами сжалось.

«Не плакать!» — приказал он себе, — «Первым делом нужно найти охранника и попросить открыть дверь, чтобы мама не ждала на морозе. Вдруг она уже там, снаружи, стучится и не может войти?»

Мысль приободрила, и Костя смело пошел по коридору, оглядываясь по сторонам. На улице начиналась метель, и тени от крупных снежных хлопьев выглядели не то пеплом, не то каким-то невесомым мусором, который хотелось смахнуть с лица. Казалось, будто школу затопило, и холл погрузился под воду, а сам Костя — одинокий храбрый водолаз, идущий сквозь пучину. На секунду даже почудилось, что за фигурной решёткой в тёмном гардеробе что-то промелькнуло, похожее на гигантскую скользкую рыбу. Костя ускорил шаг.

Клином прорезал тьму свет из приоткрывшейся двери. Костя приободрился — наверняка, это охранник зашёл в каптёрку: сделать чаю или ещё чего. Ускорив шаг, Костя побежал на свет — чтобы скользкая рыбина из раздевалки за ним не поспела. Упёрся в дверь, рванул на себя и застыл, оглушённый зрелищем. В нос ударил резкий запах пота и чего-то сильно травяного, мятного до онемения в ноздрях. Сварливая брань обрушилась, едва не сбивая с ног:

— Тебя стучаться не учили, нехристь? Извращенец малолетний! Ну погоди, всё Ноздреватому расскажу, он тебе устроит… Ты мне только попадись!

А Костя уже бежал прочь, не разбирая дороги; свернул на лестницу, взлетел сразу на два пролета вверх — единственным знакомым ему маршрутом, что вёл в его же класс. Перед глазами ещё стояли комья голой набрякшей плоти, серое кружевное белье и чудовищный воспалённый ожог на ноге, по которому техничка размазывала пахучее варево из банки. Гнилозубая ругань эхом долетала с лестницы, липла к спине холодным потом. Сразу вспоминалась картинка из книги про ведьм: где такая же карга, раздевшись, мазалась густым зельем. Текст гласил, что изготавливают его из крови христианских младенцев, топлёного жира висельников и магических трав. Неужели его школьная техничка — ведьма? И ведь метла у неё точно есть…

Добежав до своего класса, Костя застыл: тупик. Кабинет закрыт на ключ. Прятаться было решительно негде — разве что за батареей под подоконником. Ругань поднималась по лестничным пролетам; её перемежали какие-то малознакомые, явно с привкусом серы слова: Анчутка, Ирод, Лярва.

«Чертей своих созывает!» — подумал Костя, и задрожал. Что же она с ним сделает, когда догонит? Приготовит из него ещё мази? Интересно, он может считаться христианским младенцем? Или метла будет покряхтывать и чихать, как папина «Нива», если залить в неё некачественный бензин? Впрочем, Косте к этому моменту будет, вероятно, всё равно.

Призрачная вуаль полиэтилена на другом конце коридора дернулась, как от порыва ветра, приглашая мальчика под свою защиту.

«Точно! Ремонт! Вот, где можно схорониться!» — обрадовался Костя и забежал под занавесь. Тут же в воздух взметнулась побелка — как песок, в котором голодная рыбина искала себе пропитание. Костя едва не чихнул, но успел зажать нос рукой. Здесь гулял сквозняк: двери кабинетов стояли, вырванные с мясом, привалившись к колоннам. Содержимое классов — парты, стулья, коробки с книгами, стеллажи, доски — всё покоилось тут, разбросанное неряшливыми грудами.

Мальчик, недолго думая, нырнул в ближайший кабинет. На счастье мебель ещё вынести не успели, и Костя легко преодолел пространство класса. Пригнулся и спрятался под последней партой; свесил на край сложенную на ней штору. И вовремя! Из коридора раздался заливистый старушачий чих:

— Куда ты запропастился, гадёныш! Туда нельзя, кому говорят? А ну вылезай, слышишь? — Костя задержал дыхание и сидел тише воды, ниже травы, — Поглядите, люди добрые! Всё Ноздреватому расскажу, прям щас вызову, ты у меня слезами умоешься! Ах ты, окаянный…

Ругань ведьмы удалялась — кажется, та оставила поиски. Костя выдохнул, но расслабляться было рано. Не давало покоя упоминание этого Ноздреватого. Кто он? Или что? Сразу представилось нечто жуткое, бесформенное, покрытое отороченными грубым волосом отверстиями, что со свистом втягивают воздух. Некстати вспомнился случайно увиденный фильм. В кое-как прочтённой аннотации в программе передач было что-то про Хому, и Костя не заподозрил дурного. Но в фильме был другой Хома и не было никакого Суслика. Кино вообще оказалось скучным: про каких-то «барсуков», деревню, ведьм — старую и молодую, самогон, казаков, и Костя даже задремал. Проснулся он в самый неподходящий момент: когда жуткая, со страшными иконами церковь начала извергать из щелей и стен разнообразную нечисть. Твари грудились у границы описанного мелом круга, но никак не могли добраться до запертого в нем Хомы. И тогда холодно-красивая, но жутковатая, похожая на Снежную Королеву, ведьма возопила: «Приведите Вия!». Костю испугало даже не столько неуклюжее уродливое существо со смешными короткими ручками, сколько страх самих упырей и вурдалаков. До чего же ужасен в гневе, должно быть, этот «вий», что даже нечисть бросает в дрожь. Безымянные твари подняли набрякшие, похожие на коровьи лепешки, веки и жуткий вий ткнул деформированным прямо в экран, указывая будто бы на Костю: «Вот он!» И горели страшно глаза-плошки, похожие на фары несущегося навстречу автомобиля. Он ещё неделю потом не мог успокоиться.

Продолжение следует...
Автор:  Towerdevil