Пробуждение-3

Сначала приходит влага. Что-то мокрое, прелое и холодное липнет к щеке.

Я пытаюсь вдохнуть, но горло сводит спазмом. На языке оседает мерзкий, царапающий нёбо привкус. Сладковатый, химический, совершенно чужой для джунглей. Газ. Память подкидывает слово раньше, чем я успеваю открыть глаза.

Свет бьёт сквозь сомкнутые веки так резко, что я жмурюсь до боли в висках. Голова не просто тяжелая — она ватная. Между мной и миром словно проложили слой грязной, мокрой овечьей шерсти. Звуки пробиваются с трудом, вязнут на полпути: где-то высоко лениво переругиваются кокилы, шуршит листва. Лес. Я в лесу. Но тело кажется неподъемным куском чужого мяса.

Я заставляю себя разлепить глаза и со стоном опираюсь на дрожащие руки. Никакой попытки выдохнуть слова, никакой ясности. Сейчас у меня есть только обычное мутное зрение и четыре года привычки читать джунгли.

Земля передо мной взрыта. Я тяжело сажусь, моргая, пытаюсь сфокусировать взгляд. Вот сломанный у самого основания стебель папоротника. Вот широкие листья маранты — смятые, перепачканные бурой грязью. Глубокая борозда уходит в заросли.

Здесь кого-то тащили.

Я опускаю взгляд на свои перепачканные землей колени и сбитые локти. Тащили меня.

Шатаясь, я поднимаюсь на ноги. Лес плывет перед глазами, но направление борозды читается безошибочно. Я иду по следу. Назад. К тому месту.

Ветки цепляются за волосы, но я не обращаю внимания. Я вываливаюсь на знакомую поляну и замираю.

Металлического бревна больше нет.

На его месте — зияющий, уродливый провал в земле. Почва вырвана с корнями. Один толстый, перерубленный корень баньяна торчит над краем ямы, как обрубок руки, и медленно истекает мутным белым соком. Капля набухает на изломе. Дрожит. Срывается вниз.

Надо посмотреть. Надо понять, что произошло.