Проблемы ангелов. Первая глава.

Пепельно-серое небо жалобно скребли черные, обугленные ветви деревьев. Искореженная, выжженная до тла земля, и останки человеческих тел свидетельствовали о самом бессмысленном направлении людской деятельности — войне. Опустошая все без разбора, она не оставляет ничего, кроме ненависти и боли у выживших. Затхлый запах пороха забивает легкие и мозг, лишая надежды на выживание. Оставшихся здесь в живых никто не ищет... Почти.

Всепоглощающую темноту прорезал слабый молочно-белый свет. Отодвигая мрак всего на сантиметров пять, он исходил от бесцветной человеческой фигуры, мягко ступающей по веткам и грязи. Своим телом и манерой движения он невероятно напоминал журавля: длинные ноги осторожно нащупывают следующий шаг, ровная осанка, длинная тонкая шея, неистово светлые глаза с суженными зрачками тревожно оглядывали местность.

Взгляд его был холодным и почти внеземным. Казалось даже, что за спиной у фигуры виднелись крылья. Или и вправду...? Крылья, очень похожие на журавлиные, росли из спины и небрежно волочились за ним по грязи и пеплу. Но грязь не задевала их. Она исчезала, свет, исходящий от тела, разъедал ее, будто отторгая всю грязь и мирскую суету.

Единственной различимой сквозь свет фигуры деталью, кроме глаз, был серебряный медальон на цепочке с выгравированной витиеватыми буквами надписью "Цицерон Грасс. Ангел Небесной канцелярии. Упокоитель. 2476 й округ".

Медальон по сути являлся альтернативой рабочему бейджику в Небесной канцелярии — организации, в которой состоят все живые ангелы, поддерживающие порядок на Земле и не только. Упокоители в этой системе стоят где-то посередине одной из нескольких должностных лестниц. Достаточно неплохое положение для молодого ангела. Самый середнячок во всех планах. Цицерона все вполне устраивало.

Задача упокоителя, как следует из названия, находить и морально помогать людям, находящимся в тяжелом или предсмертном состоянии — облегчать их агонию. Чем на данный момент и занимался Цицерон. Ему передали, что его выживший клиент где-то здесь. И раз ни одного ангела его должности тут больше не было, выживший, скорее всего, один. Но как, черт побери, ему найти уже умирающего человека среди сотен тел!? Приходилось оглядывать всю местность в поисках малейшего шевеления.

Пусть тела и смерть он видел и не раз, от вида целого поля тел по спине пробегал холодок отвращения. Как люди до сих пор не поняли, сколь глупо и бессмысленно убивать друг друга толпами? И даже не зная имен друг друга, не имея ни малейшей личной неприязни к оппоненту.... Крошить живых сотнями, тысячами просто потому что так сказали? Серьезно!? Ангел разочарованно поморщился, но глаз не отвел. Задание есть задание!

Наконец он заметил движение и направился прямиком к нему. Солдат, совсем еще молодой — лет 20, соломенно-русые волосы слиплись от крови, а бледные иссохшие губы с трудом ловили воздух. В животе солдата виднелись два безобразных пулевых ранения, сочившихся кровью. Он явно уже не жилец. В окровавленных руках он судорожно сжимал тело уже умершего товарища с проломленным черепом.

Солдат поднял на Цицерона карие, полные ужаса и отчаяния глаза. Странно, но этот взгляд показался ему отдаленно знакомым. Спустя несколько попыток издать хоть звук, солдат дрожащим голосом проговорил.

— Ты... Ты пришел забрать меня из этого ада? П-прошу тебя! — на секунду голос его преисполнился надежды, но тут же оборвался болезненным кашлем.

В груди у Цицерона что-то болезненно сжалось. Ему отчаянно хотелось отвести глаза. Да, он видел это десятки раз, но к такому никогда не привыкнешь, хотя сейчас это и ощущается гораздо легче, чем в первые.

Но через секунду он отбросил все эмоции, и дальше все по протоколу: ангел молча двинулся к умирающему и для удобства положил его голову к себе на колени. Затем, приложив руки к вискам, закрыл глаза и погрузился в чужое сознание.

Ощущения, как будто погружаешься в абсолютно темную воду без дна. С первых секунд в этом сознании Цицерона сковал холод. Чужие эмоции жесткими порывами били по рукам, обжигая пальцы морозом. Паника, истеричная, кричащая, какая заставляет раздирать кожу своими же пальцами, вцепилась в горло, как хищник в свежую плоть.

Удивленный столь теплым приемом, Цицерон почему-то не чувствовал в умирающем отчаяния, свойственного людям в его состоянии. Ни отчаяния, ни надежды, ни даже жажды спасения. Это казалось не жутким, но уж точно весьма странным.

Цицерон взял себя в руки. Не впервой. Все это хоть и странно, но не в первый раз.

Он вплелся пальцами в порывы эмоций, разглаживая и успокаивая их, точно напуганных собак. Ему надо было добраться до самой сути переживаний, разглядеть хоть один образ, чтобы помочь умирающему.

Вихри оробели, успокоились и принялись льнуть к рукам, как к единственному оплоту спокойствия. Начало проясняться. Паника, истерично сжимавшая горло, чуть разжалась и дергаными движениями поползла на глаза. Чужие эмоции постепенно покрывали все его существо, начинали мерцать, прорезая тьму, будто бросали на него взгляды тысячами маленьких глазок. Цицерон не противился, зная, что все так и должно быть. Он ждал.

Все сознания выглядят и ведут себя по-разному, но принцип схожий.

И ожидания оправдались, огоньки начали резко, точно пульсируя, расширяться, шевелиться, сбиваться в группы и образуя образы — воспоминания.

Поначалу было ничего не разобрать. Перед взором Цицерона мелькнул силуэт, невероятно похожий на архитектуру Небесной канцелярии. Он с удивлением подался ближе, чтобы убедиться, что ему не показалось, но образ мгновенно развалился, будто спугнутый энтузиазмом кого-то, до этого невероятно спокойного. Цицерону потребовалось много усилий, чтобы восстановить контакт с чувствами и снова воскресить «вещание».

Новая картина явилась перед Цицероном. Куда более четкая и ясная, окутанная паникой и неисправимостью содеянного:

По сырому от дождя асфальту растекается багровая лужа крови, в центре которой лежит мужчина крепкого телосложения, с ровными усиками, мышиного цвета волосами, глазами навыкате и дырой в черепе, как от ледокола. Он и валялся рядом. Такой же сырой, окровавленный, как и труп. Такой же холодный и безжизненный. На лице мужчины написан ужас.

Спустя несколько секунд изображение мигнуло, как глюк на телеэкране. Появилось новое. Смотрящий находился в центре амфитеатра, над ним возвышались сотни строгих крылатых фигур с безжалостными глазами. Но взгляд его был прикован к одной, наиболее жуткой и хорошо знакомой даже Цицерону. Госпожа Гвэст — Верховный Архангел. Женщина с седеющими, золотыми, собранными в тугой пучок волосами, соколиными крыльями и невероятной строгой красотой, которую отпечаток возраста только красил. Но сейчас она выглядела убийственно жестокой. Ее взгляд выражал чистое отвращение и был готов испепелить сидящего внизу на месте. «...За убийство своего подопечного ты приговариваешься к изгнанию и казни Ангельским Древом. — голос звучал металлически и будто прибивал гвоздями к полу. — Отрубите изгнаннику крылья!» Эти слова громом прокатились по сознанию, разрывая барабанные перепонки. Цицерон не мог в это поверить.

Солдат на самом деле был ангелом!?

Но происходящее не дало ему толком опомниться, оглушив одним, циклично повторяющимся, будто удары молотка словом:

«Изгнанник! Изгнанник! Изгнанник!...» И с каждым этим словом появлялись все новые образы. Образы искореженных ангельских тел: оторванные конечности, крылья, искалеченные тела, крик… И снова и снова повторяющееся слово «изгнанник!». Страх разъедал все окружающее. Шум бил по ушам, не давая даже вздохнуть. Эмоции вновь взбунтовались, начали биться в незримой истерике, грозя разорвать на части и выкорчевать внутренности. Поверх образов, дрожащих, рябящих, жужжащих как неисправные механизмы, кричащих и перебивающих друг друга, как глюки на телеэкране, все яснее начал проступать один, являющийся совокупностью отпечатков появляющихся и исчезающих картин. Лицо, искаженное испугом, шоком и разочарованием. Его, Цицерона, лицо! Он понял, в чье сознание погрузился. Преступник, устроивший кровавую бойню на высшем суде.

Цицерон рывком вышел из чужого сознания. Былой ангельский образ мгновенно спал с него. Он точно весь погас, став самим собой. Завораживающий сгусток света заменили светло-голубые глаза, серовато-белые кудрявые волосы, округлое, но стройное, почти худое, разозленное лицо.

— Мэдвинг Конф! — Цицерон впечатал горло преступника в сырую кору дерева, стоявшего рядом.

Мэдвинг дёрнулся от боли, но как будто ничего другого и не ожидал.

— Неужели даже на смертном одре не удостоен хотя бы капли сострадания? — с наигранной горечью прохрипел он, улыбаясь. Ни капли искренности в улыбке при этом не было, а скорее заученная до мозолей привычка.

— Сострадания?… — Цицерон чуть не задохнулся от возмущения. — Да тебя бы добить стоило, выродок!

Показалось, что по лицу Медвинга пробежала тень. Оно всего на мгновение сменилось на старое, давно Цицерону знакомое, хотя и значительно потрепанное жизнью. Но лишь на короткое мгновение.

— А ты уверен, что ваши будут в восторге, если ты сделаешь это?

— На твоих руках кровь как минимум 14 ангелов, а на бумаге ты вообще казнен!

Мэдвинг усмехнулся.

— На себе проверил, что доказать, что убитый тобой был преступником, сложновато. — с искренней грустью бросил он, продолжая натянуто улыбаться.

— Если тебя вообще убить возможно… Как ты, выжил?! По всей логике ты должен покоиться в земле уже 12 лет!

— В этом и проблема долгих и мучительных казней… Есть шанс спастись.

— К черту… — тихо ругнулся Цицерон, переключая тему. — Где тот человек, за которым меня послали?!

Мэдвинг разжал руки, как бы говоря «вот, держи». Лежавшее в них тело, которое, как Цицерон думал, принадлежало соратнику солдата, кулем рухнуло на землю.

— Я убил его. — коротко ответил Мэдвинг. — Он умолял меня об этом. Ангельское милосердие, не так ли?

Цицерон шутки не оценил. Руки затряслись и крепче впились в чужую шею. В голове Цицерона пронеслись образы, которые он видел в сознании Мэдвинга. Убитых ангелов там было куда больше, чем тех, кто умер от его рук на высшем суде! Так значит, тех 14 ангелов Мэдвингу не хватило… Спасшись от казни, он продолжил убивать! Хотя это и не удивительно. Невероятный шанс на спасение судьба просто так не дарует. Лишь блаженным или кровожадным монстрам! А этот, похоже, стал и тем и другим.

Медвинг тем временем уже начал задыхаться, но вырваться все также не пытался. То ли не мог, то ли не хотел, он просто запрокинул голову, тоскливо смотря на чернеющее небо, будто в молитве, пока руки, ноги и все тело неотвратимо тяжелели.

— Вот оно, ваше хвалёное ангельское милосердие… Во всей красе! — сорвался с губ последний шёпот, и Мэдвинг обмяк вслед за телом «товарища».

Цицерон шокированно отдернул руки.

— Эй. Эй! ЭЙ! Мэдвинг, мать твою, не пытайся меня обмануть! — ангел с размаху ударил его по щеке. Но Мэдвинг не пошевелился, а просто сполз по инерции вниз по коре дерева, точно темное пятно грязи. — Мозги мне не делай, черта с два я поверю, что тебя можно так легко убить!

Молчание. И гробовая, удушливая и густая как смола тишина. Такая тишина, в которой ещё слышались отголоски произошедшего… Произошедшего чего? Что это было и как оно вообще могло быть? Оно, чем бы ни было, пугало, как внезапный звук сирены, царапающий уши, и спутывало мысли в один шумный бессмысленный клубок.

Холодный ветер обдувал щеки Цицерона, постепенно приводя в чувства. Факт лежал перед ним. К куче бездыханных тел, покрывавших поле боя, прибавилось ещё одно. Его рук дело. Он впервые убил кого-то, но сколь бы отвратительным не был этот факт, убил он преступника, значит, поступил верно. Как минимум он так думал. Да и к тому же, скорее всего, Мэдвинг жив... Не мог ангел, спасшийся от казни, просто так дать себя убить! Не мог! Все это слишком просто!

Цицерон поднялся на ноги и ощутил, что колени его слегка дрожат от ощущения нереальности произошедшего. Реальность попросту не укладывалась в мозгу. Усугубляла ситуацию ещё и мысль, зудевшая в голове как муха, бьющаяся в стекло банки: «А ведь он был твоим лучшим другом». В прошлом. Это было в далёком прошлом! В том, которому Цицерон предпочитал не придавать значения, в том прошлом, которое в прошлом и должно оставаться! И это тело перед ним тоже должно остаться там же.

Он молча развернулся и пошёл в обратную сторону. Подальше от всего этого, домой, в тишину и покой! И плевать, что произошло. Жив ли Мэдвинг все ещё или нет, или все это вообще было одной большой иллюзией, не имеет значения, раз он никак на это уже не повлияет! Даже если это могло показаться эгоистичным, сейчас не было сил думать об этом.

Он шёл, ветки хрустели под ногами, а в голове отвратительно жужжало. Одновременно и пусто и шумно. Цицерон терпеть не мог это чувство.

Усилия подавить беспорядочный и бессмысленный поток мыслей все-таки не прошли даром. На месте шума воцарилась почти вакуумная пустота и тишина, от которой начала болеть голова. Может, из-за этой пустоты в голове он осознал то, что находится в паре сотен километров от дома и пешком никак до туда не дойдёт, только спустя полчаса бессмысленной ходьбы. Нужно было использовать портал.

Он потянулся рукой к шее и сжал висевший на ней медальон. Поначалу ничего не происходило, но потом под пальцами Цицерона забрезжил свет и, проскользнув лучом сквозь них, сформировал в воздухе мерцающее пятно.

Цицерон даже не посмотрев на него, чтобы проверить, правильно ли направил портал, хоть обычно он всегда это делал, просто шагнул в светящееся пятно.

Спустя секунду он уже был в своей квартире. Портал бесшумно схлопнулся, а Цицерон, не разуваясь, плюхнулся на диван, и только сейчас удосужился посмотреть на свою одежду. Белая рубашка и джинсовые шорты все были в грязи и пепле. Но вставать и переодеваться не было сил и не хотелось.

Цицерон молча смотрел в серо-белый потолок, давая всему дерьму в его голове спокойно расползтись и как-нибудь распределиться. Казалось, будто ничего его и не волновало, хотя опустошенность на деле была признаком полностью противоположного. Зато не сходит с ума от страха. И то лучше.

Он и всегда был из тех, кто не сильно цеплялся за прошлое. Хотя, если быть объективнее, то не не цеплялся, а стягивал с себя прошлое как грязную рубашку и выбрасывал, не желая на неё смотреть.

Заглядывать в будущее без особой надобности он тоже нужным не считал, так как понимал, что скорее всего ошибется в своих ожиданиях. И во многом это даже было полезным умением, благодаря которому он мог позволить себе спать спокойно и ни о чем жалеть.

А спустя час пустого разглядывания потолка он и заснул, не в силах больше думать о чем-либо.