Проблемы Готье

Голова болит настолько сильно, что кажется, будто я несколько часов подряд пил без перерыва. Слышится настолько отвратительный звук, что в ушах звенит, хочется кулаком врезать в аппарат, который так противно пищит. Я с трудом разлепляю глаза, всё плывёт, но я сразу же морщусь — слишком ярко, кто в здравом уме будет раздвигать шторы? Сколько вообще времени? Я наконец открываю глаза, иногда морщусь, всё ещё пытаюсь привыкнуть к свету. Перевожу взгляд на шторы — белые, как мой цвет волос, стены такого же цвета. Из-за такого контраста и переизбытка белого я на секунду подумал: не откинулся ли я? Не рай ли это? Но сразу же повис вопрос: какого чёрта тогда тут такой ужасный писк? Уши режет от этого противного звука. Не так я представлял рай.

Я смотрю на свою руку — я уже понял, что я в больнице. Я здесь уже был однажды, когда маме резко стало плохо. Была почти такая же палата, только там были чуть другие шторы — бирюзового цвета с лиловым отливом, которые так понравились ей. Маме всегда нравились такие нежные цвета, помню, она покупала мне пиджаки бирюзового оттенка. Когда она попала в больницу, в палате оказался её любимый цвет. Мама тогда была бледнее, чем стены, но после того как ей стало чуть лучше, она со слабой улыбкой сказала, что это её любимый цвет. Через месяц она умерла. С тех пор я не мог смотреть на бирюзовый — всё напоминало о её утрате. Тот пиджак я убрал в глубь гардероба, всё равно, когда смотрю на него, сердце щемит. Я до сих пор не могу понять, чем мама заболела, что её не смогли вылечить. Мне не говорили её диагноз. Помню только, как Гедеон, увидев меня в больнице, был в бешенстве и сразу же саморучно отвёз меня домой.

После воспоминаний о маме мне стало паршиво, и, чтобы отвлечься, я решил осмотреться в палате. Перевёл взгляд на свою руку и увидел, что в сгибе локтя воткнута капельница — тонкая силиконовая трубка, по которой текла жидкость в вену. Я будто сразу же пришёл в себя и подпрыгнул на кровати, чуть не снеся медицинский штатив. С ужасом вновь посмотрел на свою руку, а после на бутыльки — они уже были наполовину пустые! Моё тело среагировало быстрее, чем я об этом подумал. Свободная рука вцепилась в край периферического катетера, и я резко выдернул иглу из вены. Немедленно прижал ладонь к ране, чуть поморщившись. Рана болела, но мне было всё равно. Могло быть и хуже. Я не смотрел на свою ладонь, но чувствовал, как на пальцах остаются капли крови. Я сверлил взглядом бутылёк с какой-то жидкостью. Сколько мне вкалывали этих препаратов? Я в ужасе представил, сколько наберу от этих лекарств. Чёрт, пока я валялся без сознания, они без моего ведома вливали мне какую-то дрянь, из-за которой я вновь располнею! Все труды насмарку. С грустью подумал, что придётся заново всё начинать, и тяжело вздохнул.

В это же время в комнату зашла медсестра. В руках у неё был железный поднос, на котором лежали вата, антисептик и ещё какие-то инструменты, похожие на орудия для пыток. Она замерла в дверном проёме, глядя на меня, на капельницу, а после на постель с каплями крови. Не знаю, о чём она подумала, но лицо выдало всё. Она поджала губы — явно была не в восторге. Быстро подошла, поставила поднос на прикроватную тумбочку и настойчиво убрала мою ладонь со сгиба локтя, откуда всё ещё медленно сочилась кровь. Осмотрев рану, она кинула на меня неодобрительный взгляд.

— Готье Хитклиф, верно? — спросила она. После моего кивка продолжила: — Зачем вы это сделали? Раствор ещё не успел закончиться, вы поступили к нам с обезвоживанием.

Она говорила со мной как с маленьким и вредным ребёнком, который ничего не понимает.

Я молчал, не зная, как мягче выразиться, что я даже подумать не успел — как уже выдернул капельницу. Стоило наверное подумать прежде чем делать, но клянусь, это было не специально, будто на автомате. Я пристыженно опустил взгляд. Несколько минут медсестра обрабатывала рану на сгибе локтя, а после приступила к моему боку — там был кровавый подтёк. Я отвёл взгляд к окну. На улице была хорошая погода. Может, в такую я мог бы гулять с друзьями... только вот у меня их нет.

Нет, что вы, Леон мой друг... Просто... Он не тот человек, с которым хотелось бы ни о чём не думать, спрашивать о всяких глупостях и не переживать, как ты выглядишь со стороны. Леон — это Леон. С ним нужно думать, а потом уже говорить. И не дай бог ты затронешь Клива или ещё какую-нибудь не «ту» тему.

Я с грустью подумал, что я наверное вообще никому не нужен. Леон недавно начал общаться с близнецами Брумами, но те не решались приближаться ко мне. Не удивительно. Со мной весь класс не общается, только Леон. Я прикусил губу до такой степени, что во рту появился металлический привкус. Не то чтобы было обидно. Я просто уже как будто привык. Уже не было того удушающего одиночества — будто я просто принял это как должное.

Похоже, я настолько погряз в своих грёзах, что медсестра щёлкнула пальцами перед моим лицом. Я от неожиданности дёрнулся и в шоке уставился на неё, а она повторила свой вопрос. Я ничего не понял, было сложно сконцентрироваться на её словах. Она вздохнула и проговорила медленнее:

— Готье, что вы ели в последнее время? — Она сверлила меня взглядом — каким-то осуждающим? Почему я должен оправдываться перед ней? Она устало выдохнула и сказала: — У вас анорексия. Вам нужно больше есть, иначе начнут отказывать органы.

Я проигнорировал её слова, посчитав это ненужным. Я сам решу, как распоряжаться своим телом. Я нисколечко не похудел, она просто врёт. Точно, врёт. Я ведь вижу себя в зеркале! Если бы я похудел, я бы это увидел и остановился. Но так как я не увидел этого и не похудел так, как хотел, я буду продолжать. Меня никто и ничто не остановит. Медсестра смотрела на меня долго и что-то говорила, а после не выдержала и сказала чуть громче, чтобы я обратил внимание:

— Готье Хитклиф, вы меня слушаете? Это не шутки. У вас плохие показатели здоровья. Ваш ИМТ слишком низкий. — Она окинула меня возмущённым взглядом, выпрямилась и сказала спокойнее: — Я позову доктора.

Я не успел ничего сказать, как она уже ушла. Я тяжело вздохнул и лёг на постель. Мне должно было быть спокойно, но на душе становилось тревожно. А что если позвонят брату или отцу? Что если отец узнает? Я резко вскочил с постели и в ужасе посмотрел на свои ладони. Гедеон. Чёрт, я совсем про него забыл. Он же меня сюда и привёз. Нет-нет, нельзя допустить, чтобы кто-то об этом узнал... Но Гедеон знает. Что же делать? Как он отреагирует, что скажет? Скорее всего что-то вроде: «Ты меня, как всегда, разочаровываешь, Готье». А что если он возненавидит меня? Нет-нет. Я не могу этого допустить. Брат тогда до конца моей жизни будет ко мне холоден. Он меня никогда не полюбит.

На ватных и дрожащих ногах я стоял посреди палаты, обхватив себя руками. Сердце бешено заколотилось — так сильно, что я слышал его. Руки затряслись, я вцепился в свои волосы, пытаясь успокоиться, но становилось лишь хуже. Я дёргал себя за волосы — некоторые пряди вырвались с корнем и остались в моих пальцах. Я думал, что если сделаю себе больно, то отрезвею и успокоюсь. Но ничего не получалось. Я открыл рот, пытаясь захватить воздух, хотя бы капельку кислорода. Руки дрожали так сильно, что я думал — сейчас откину коньки. Живот скрутило от стресса. Я зажмурился и начал царапать ногтями шею, пытаясь вернуть самообладание, как вдруг чья-то ладонь крепко схватила меня за руки. Не глядя на человека, я оттолкнул его и подошёл к окну. Шатался, ноги подкашивались, колени дрожали — выглядел я, наверное, как пьяный. Тот человек, видимо, испугался, что я хочу выйти в окно, потому что быстрым шагом догнал меня и ухватил крепкими руками поперёк туловища, не давая двинуться с места. Послышались быстрые шаги. Несколько пар рук тоже принялись держать меня. Сквозь пелену звона в ушах я услышал:

— Да... Звоните ему... мистеру Гедеону...

Я почти не разбирал слов. В итоге потемнело в глазах, я начал заваливаться на бок и погрузился во тьму. Который раз я потерял сознание? Интересно, который за неделю? Впрочем, мне незачем переживать — никому нет до меня дела, значит, не будет вопросов, почему я прогулял школу. Скорее всего, этот вопрос мне задаст только отец — он всегда этим занимается. Наверное, я больше боялся реакции Гедеона, чем отца. Интересно, что скажет мне Гедеон? Что разочаровался во мне? Или что я глупый раз пошёл на такое? Да, я глупый. Я это знаю.

Мне нет дела до его мнения. Хочется верить в это. Я не хочу думать о том, что будет, если я открою глаза. Мне сейчас так спокойно, так тихо... Впервые мне так хорошо. Твою мать, я серьёзно радуюсь сну. Что со мной не так? Почему я вижу во сне утешение? Хотя... Это впервые за всё время, когда я могу спокойно просто... думать. Нет, я могу это и дома делать, но транквилизаторы мне уже не помогают — настолько мне тревожно.

Кошмары меня не перестали преследовать. Они лишь чаще стали появляться после истерик, каждый раз что-то новое. Бывали самые обычные — я и не считал их за кошмар. Просто я брался за что-то острое и... кровь, оголённые кости. Честно признаться, мне от вида расчленённого запястья становилось плохо, бросало в дрожь, холодный пот выступал на лбу. Но всё равно казалось, что это — единственное, что спасёт меня. Единственный выход из того болота, в которое я сам себя затянул. Может, если бы я был таким, как Гедеон, меня бы не унижали, надо мной бы не издевались. Иногда я задавался вопросом: почему мой брат так хорош? Действительно. Во всём он был хорош — в общении, в тёмной материи, в учёбе. Чёрт, да он лучше меня во всём. Может, поэтому я так отстранён от своей семьи? Как говорится, в семье не без урода?

---

Первое, что я вижу, когда открываю глаза — тот же самый белый потолок, тот же мерзко бьющий в глаза свет. Ничего не поменялось — та же палата, те же шторы. Но... я перевёл взгляд на свою руку и увидел, что она связана. Серебряные оковы обвивали моё бледное запястье. Меня сразу же охватила паника. Что за чёрт? Это шутка такая? Нет... Нет... Только я открыл глаза, как уже словил панику. Отличное заключение для этого дня. Я сел, попытался дёрнуть руку — ничего не получилось, она была надёжно зафиксирована.

Я попытался успокоиться. В конце концов, меня же не будут убивать, так ведь? Я пациент. Так нельзя. О боже, как же я надеюсь на это. Но, видимо, я как-то нагрешил Богу — в палату заходят Гедеон с доктором. Брат выглядит хмурым и чуть взволнованным. Я впервые его таким вижу. Неужели он беспокоится за меня? Нет, это же бред. Если бы переживал, он бы не отстранился, не возвёл между нами крепкую стену, правда ведь?

Гедеон с доктором смотрят на меня. Доктор Стрэндж сразу переводит взгляд на брата. А Гедеон... Он осматривает меня с ног до головы серьёзным взглядом, задерживается на моём локте, где рука зафиксирована оковами. Нахмуривается и бросает недовольный взгляд на доктора, будто спрашивая: «Что за хрень?» Стрэндж протягивает Гедеону лист А4. Брат долго что-то читает, кивает, и доктор уходит, что-то говоря на прощание.

Холодок пробежал по моей спине. Больше всего я боялся реакции Гедеона. На первый взгляд брат был спокоен — если не знать его. На самом деле он пытался держать себя в руках, но ладонь сжалась в кулак. Он медленно подошёл ко мне и с остервенением снял оковы с моего запястья. Только сейчас я заметил, что у него в руке ключ. Он холодно посмотрел на меня и сказал угрожающе спокойно:

— Что за цирк ты тут устроил, Готье? — Он чуть прищурился, пытаясь понять, что со мной не так. — Зачем ты выдернул капельницу? Готье...

Гедеон замолчал, опустив голову. Его плечи были напряжены. Впервые я видел, чтобы брат так вёл себя — не так, как его воспитывали. Он посмотрел на меня так, будто кто-то умер, и сказал:

— Почему?

Только одно слово сорвалось с его губ.

Я стыдливо отвёл взгляд. Гедеон имеет в виду, почему я это начал? Ха-ха-ха... Почему. Мои глаза бешено забегали по палате, я пытался за что-то ухватиться, просто чтобы не отвечать. Было стыдно, но я не до конца понимал, из-за чего. Почему всегда наши разговоры с братом переходят к этому — к допросу? Я смотрел на свои ладони — на пальце была уже запёкшаяся капля крови. Я тяжело вздохнул и перевёл взгляд на брата, настороженно.

Брат хмуро сверлил взглядом постель, на которой я сидел. Я видел, как его кулак сжимался всё сильнее, как брови сводились к переносице. Казалось, он держит себя в руках, чтобы не налететь на меня. Он долго стоял молча, а после развернулся, положил ключ на прикроватную тумбочку и сказал, стоя ко мне спиной:

— Если захочешь рассказать, я всегда рядом.

Сказал на удивление мягко и вышел из палаты.

Я встал в ступор. Что это значит? Неужели всё было так просто? Нет-нет, должен быть какой-то подвох, не может быть всё легко. Я был ошарашен реакцией Гедеона. Впервые он спокойно поговорил со мной, хоть и недолго. Но это было и вправду важно. В такие минуты казалось, что у нас всё как раньше, что мы вновь будем держаться рядом. Но естественно, этого не будет. Я это знаю. Всегда знал. Гедеон ни за что не будет разговаривать со мной как раньше. Никогда. Ничего не вернуть. Но я бы этого хотел. Хотел бы снова быть близок с братом, чтобы после очередного кошмара прибежать к нему и уснуть в его объятиях, пока он читает мне книгу.

Хотел бы и сейчас, чтобы он гладил меня по голове или спине, говоря, что всё будет хорошо. Но этого никогда не будет. Я не знаю, в чём причина. В такие моменты я считал себя Оскаром, которому тоже не объяснили причину разрыва. Я долго задавался вопросом: ну почему Гедеон такой? Почему он так жесток и нечестен со мной? Я бы отдал всё, чтобы вернуть всё на круги своя. Даже если это значит лишиться частички себя, если это значит получить хоть капельку заботы. Ведь мне этого так не хватает. Может, если бы брат уделял мне хоть чуточку внимания, всего этого не было бы? Может, не было бы столько дерьма в моей жизни? Как бы хотелось вернуть то время, когда меня ничего не заботило и я просто радовался жизни. Я бы всё отдал за это.

Возможно, я просто глуп, раз не могу жить нормальной жизнью. Не могу ведь — парюсь из-за мнения других. Если бы меня это не заботило, может, я сейчас не был бы в больнице. Если я так и продолжу, то просто не выдержу и либо расплачусь, либо возненавижу себя ещё сильнее. Твою мать, да даже Леон не такой тряпка, как я. Я ненавижу себя. Ненавижу свою слабость. Ненавижу всех их. Ненавижу людей за их отвратную сущность. Если сущность людей в том, чтобы самоутверждаться за счёт тех, кто боится и не может вставить слово, то я буду рад, если наш мир вымрет. Только так нам стать лучше. Люди никогда не примут своих ошибок. Сколько бы я ни пытался, меня ни за что не примут обратно в коллектив.

Из пелены размышлений меня прервал доктор Стрэндж. Он зашёл с чуть вымученным лицом — не удивительно, ведь докторов выматывает работа, вообще в принципе всех она выматывает. Стрэндж был мужчиной около тридцати, с уставшим взглядом и очками на переносице. Несмотря на возраст, он довольно хорошо ладил с молодёжью, педагогично объяснял всё — например, тем, кто упорно не хотел принимать лекарства. Он никогда не применял физическую силу, просто спокойно объяснял и успокаивал.

Помню в детстве, когда мне стало плохо, я впервые увидел Стрэнджа. Он успокоил меня — я очень боялся уколов. Честно, боюсь и сейчас, но уже не так сильно. Он меня успокоил и сделал укол. В итоге, когда мы виделись снова, он не раз успокаивал меня. Хороший доктор, ничего не сказать. В детстве я был любопытным и иногда подглядывал за его делами. Он подписывал документы, а я наблюдал издалека, интересуясь жизнью доктора — ведь правда интересно, чем они занимаются? Помню, когда он убрал документы и куда-то ушёл, я потерял его из виду. Когда я выходил из укрытия, то нечаянно налетел на него. Он с улыбкой потрепал меня по волосам и то ли сказал, что я милый, то ли непоседа — уже не помню. Помню, я надулся и сидел рядом с братом: никакой я не милый! И не непоседа!

Я почти внутренне улыбнулся от этих воспоминаний, но сейчас не время улыбаться. Стрэндж присел на койку и мягко начал разговор, будто я всё ещё тот ребёнок, которому нужно сообщить что-то страшное, но не навредить психике — например, что мама заболела неизлечимой болезнью. До сих пор помню тот ужас, как я содрогался от одной мысли, что мамы больше не будет. Это было ужасно. В тот период я ничего не хотел и ни к чему не стремился, плыл по течению, сил не было ни на что. Сейчас, конечно, ничем не лучше, но сейчас я чувствую хоть какие-то эмоции. Даже если они негативные и нехорошие — в любом случае хоть какие-то, верно?

Стрэндж посмотрел мне в глаза, сняв очки. Он повертел их в руках и сказал спокойно:

— Готье. — Почти строго, по-отцовски. Он смотрел на меня со смесью страха и заботы. — Я просто обязан сказать о твоём состоянии и предупредить.

Он сделал глубокий вдох и продолжил, глядя мне в глаза:

— У тебя критический дефицит веса. В твоём организме буквально нет достаточно углеводов и жиров, чтобы давать ему энергию. Твоё сердце еле функционирует. Если ты продолжишь, оно просто остановится, понимаешь? Это правда серьёзно, Готье. Прошу, скажи, что ты понял.

Он с мольбой взглянул на меня. Мне стало совестно, но меня также бесило, как быстро в меня вогнали это чувство — будто я не имею права саморазрушаться. Даже если это плохо, это мой выбор. Ведь если бы это было плохо, я бы не выбрал. Я понимаю эту грань — что плохо, а что хорошо. Это абсолютно легко, не знаю, чего сложного. Я посмотрел на руки Стрэнджа — они были крепкими и массивными. Но эти руки когда-то гладили меня по голове. И вновь — тот, кто был мне дорог и самым ценным, держит со мной дистанцию. Я понимаю, правда, ведь дело во мне, так ведь? Стрэндж заговорил тише, почти угасшим голосом. Такой тон я никогда не слышал — будто внутри человека что-то умерло:

— Если ты не начнёшь нормально есть, мы будем вынуждены кормить тебя через зонд. Это не обсуждается. И если это поможет, то твоего согласия мне даже не понадобится. Я как врач вижу твоё состояние, и если ты сам не в силах начать есть, мы будем делать это принудительно. Готье, это правда серьёзно, пойми.

Он вновь посмотрел мне в глаза, пытаясь найти в них хоть какое-то раскаяние.

Я отвернулся в ужасе, представив это. Какой же это ужас — питаться через зонд. Для меня это мучение и позор. Я зажмурился, пытаясь отогнать эти мысли. Стрэндж похлопал меня по плечу и встал с постели, сказав с натянутой улыбкой:

— Я всегда вас поддержу, Готье. Никогда не поздно начать путь исправления.

Он вышел из палаты, а я обессиленно рухнул головой в подушку, застонав от бессилия.

Это издевательство над подростком. Знают же, что мне сложно, и всё равно ставят перед фактом: не будешь есть — заставят. Я прикрыл глаза, подумав, что единственное, что действительно мне поможет — поспать хотя бы два часа, спокойно и тихо. На удивление, аппаратура в палате пищала не так громко — и то хорошо. Совсем скоро меня должны выписать, я услышал это из разговора доктора и Гедеона. Сегодня после обеда Гедеон заедет забрать меня домой. Чувствую, что там будет что-то... неприятное. Чуйка подсказывает, а она меня никогда не подводила, чему я не был смиренно рад. Ведь это хоть что-то хорошее.

---

Гедеон вошёл в палату молча, медленным и размеренным шагом. Он спокойно скользнул взглядом по прикроватной тумбочке и задержал его на мне. Смотрел прямо в глаза, отчего мне стало дурно, захотелось вывернуться, только бы больше не чувствовать его взгляд. Бр-р, мурашки по коже от одного его взгляда. Жаль, что у меня это от другого, а не как у девушек из аниме. Хотелось бы мне тоже быть самым обычным студентом, который по кому-то фанатеет. Конечно, можно считать мою любовь к Оливии тоже фанатизмом — мне нравилась её внешность и мягкая черта характера. Она всегда напоминала мне ангела, невинного ангела, который боится кого-то ранить. Меня правда вдохновляла эта девушка. Казалось, моя любовь безумна — раз я вижу её черты лица в её брате. Но это адекватно, ведь они близнецы, и в этом нет ничего такого... Если бы я не думал об Оливере тоже в романтическом ключе. Но мне не видать внимания ни одного из них, и не нужно строить ложных надежд. Я не достоин любви. Ни от кого. И никогда.

Гедеон стоял посреди комнаты, глядя на меня, а после произнёс холодным голосом, каким обычно и разговаривал:

— Собирайся. Мы уезжаем.

Он отвернулся и уставился на настенные часы, буравя взглядом минутную стрелку.

Я закопошился, начав собираться — не то чтобы у меня тут было что-то, но ради приличия нужно сделать вид, что собираешься. Гедеон с того самого момента всегда общался со мной через зубы, будто ему отвратительно моё присутствие рядом. Не удивлюсь, если это правда. Ему теперь противно просто быть рядом со мной — ведь мне самому противно от себя. Противно, что я никогда не смогу признаться в своей любви и всегда буду терзать душу этой невзаимностью. Противно, что со мной никто не общается, и моя любовь для них — что-то отвратительное. Я отвратителен весь, с головы до пят, сотканный из грязных прядей. Кукла, которую создали на отвали и в итоге всем надоела. Вот кто я. И я давно принял эту роль призрака — в семье и в школе. Тебя никто не видит и не слышит, при тебе могут обсуждать тебя же, самые грязные мысли и сокровенные фантазии. Был плюс в том, чтобы что-то узнать, но мне это было ни к чему.

Я подошёл к Гедеону, не решаясь смотреть на него. Он сразу направился к выходу из палаты, и я пошёл за ним. В коридорах я видел самых разных людей: врачей, детей, родителей. Вон два подростка стоят и обсуждают какую-то видеоигру с энтузиазмом — видимо, они выписываются, больными они не выглядели от слова совсем. Я решил не смотреть ни на кого и просто следовать за Гедеоном. Уже на самом выходе из больницы я увидел его машину. Ну конечно — он меня отвёз, как же иначе он бросит своего «любимого» братика? Ага, как же.

Я сел на заднее сиденье и сразу устремил взгляд в окно — вообще не хотелось смотреть ни на брата, ни на дорогу. Может, если я буду смотреть на своё отражение, станет лучше? Нет, стало лишь хуже. Я почти физически почувствовал, как мне стало плохо от собственного отражения — настолько оно было отвратительным. В итоге я решил смотреть на свои колени и думать о чём угодно. Почему Гедеон отвёз меня в больницу, а не оставил на произвол судьбы? Он сказал, что всегда рядом. Но как я могу доверять человеку, который довёл меня до этого состояния? Не полностью, но он тоже хорош — довёл младшего брата до нервного срыва. Очень необычное достижение в жизни.

Я сделал глубокий вдох. Меня чуть покачивало от поворотов, но я упорно смотрел в одну точку, даже залип просто глядя в неё. Меня поглотили грёзы. Я думал о том, что будет, когда я выйду в лицей. Я ведь пропустил уроки. Скорее всего, меня ждёт что-то и очень нехорошее. Я и другого в принципе не предполагал насчёт лицея — адское заведение, не иначе как ад. Впрочем, ничего нового там не произойдёт, хотя немного и страшно. Я незаметно положил руку на запястье, впиваясь ногтями в кожу и царапая. Не заметил, как расчесал её до крови, а потому убрал руку и посмотрел на ногти — под ними были кусочки кожи с кровью, которые слишком ярко выделялись на фоне бледной руки. Я тяжело вздохнул, пытаясь успокоить мандраж. Руки тряслись, и я сцепил их в замок, стараясь сделать это незаметно. Так намного лучше, чем показывать, что боишься. Я уже привык к такому.

Гедеон вёл машину слегка агрессивно и рвано. Он нервно дёргал руль при поворотах — довольно страшное зрелище, зная, что вы в одном помещении, где у тебя нет путей отступления. Это значит быть обнажённым перед диким зверем. Или перед Готье Хитклифом и его заботливым старшим братиком. Впрочем, от наших отношений и отношений дикого зверя с добычей почти ничего не отличается. И сейчас я чувствовал себя мышкой, за которой наблюдает голодный и злой кот, и ты не знаешь, в какой момент он набросится. От этого и страшно. Правда говоря, не просто страшно, а жутко. Больше всего я боялся гнева старшего брата. Думаю, это участь всех младших в семьях. Ну а если у вас любящий брат или сестра — вы сто процентов будете приёмным, либо же глюком в матрице, ведь такого не существует.

Эх, как же хотелось бы уснуть и больше не просыпаться. Чтобы просто никто меня не доставал. Ни паника при виде злого старшего брата, ни страх постучаться в кабинет и зайти в свой класс.

Гедеон подал голос. Голос был спокойным, даже умиротворённым, если не смотреть на то, как он ведёт машину:

— Ты не обязан мне сразу говорить, что у тебя на душе. Но я буду рад выслушать тебя.

Сказал как ни в чём не бывало. Я замер в шоке. Что?

---

Машина плавно заехала на знакомую улицу, где впереди виднелся особняк Хитклифов. Мне даже стало интересно — дома ли отец и в курсе ли он того, что произошло со мной? Конечно же, он знает. Что он только не знает? Знает мои оценки, самочувствие, то, как я себя веду. Обиднее всего, что он спрашивает меня об этом ради формальности, а не потому, что его это интересует: мол, вот сынок, ну как у тебя дела? Мгм, ну всё, я выполнил долг отца, пока. Конечно, я понимаю, что отец меня любит, и я его тоже. Но мне просто физически не хватает его заботы и любви. Мне этого не хватает очень сильно.

Наконец мы доехали до дома. Выйдя из машины, я шёл к дому такой походкой, будто шёл на казнь. Иначе я себя не чувствовал. Словно сейчас меня распотрошат, вырвав все органы перед этим вспоров живот. Довольно хорошее окончание дня. Думаю, я этого заслуживаю.

Не успел я зайти к себе в комнату и переодеться, как меня позвали на ужин. Твою ж мать. Чуйка говорит, что что-то будет, и я не хочу туда идти, но это невежливо. Да и вообще меня никто не спрашивал, чего я хочу, а чего нет. Я сделал глубокий вдох и выдох, готовясь к ужину, чувствуя уже что-то неладное. Обычно такое чувство меня не обманывало, значит, и в этот раз будет что-то. Не будет же меня брат убивать? Габриэлла же в доме, при ней он не станет, верно? Так, успокойся, Готье, всё будет нормально. Это всего лишь ужин.

Я на ватных ногах еле добрался до столовой. Габриэллы не было — только Гедеон и я. На столе уже стояла еда, даже прислуги не было. Мне это не понравилось — мало ли что, а свидетелей нет. Буду молиться, чтобы всё обошлось. Хоть я и не верю в бога, но он мне как никогда должен помочь. Я сел за стол, сверля взглядом тарелку. Брат приступил к трапезе. Я не спеша начал разрезать ножиком картошку и мясо, делая всё как можно медленнее. Гедеон увидел, что я ничего не ем, и сказал грубо:

— Ешь. Пока всё не съешь, не уйдёшь, понял?

Сказал так, что у меня по спине пробежал холодок. Что что, а пожить я хочу, поэтому не стал перечить и начал есть.

Гедеон сверлил меня взглядом. Было очень неуютно. Я чувствовал себя микробом, которого рассматривают под микроскопом. Только сейчас на меня смотрели, пока я ем. Отвратное чувство, которое я никогда не забуду. Хотелось от стыда провалиться сквозь землю и остаться там, чтобы никто тебя не видел, чтобы никто не видел этот позор.

Я отложил вилку. Живот скрутило от еды. Я закусил нижнюю губу, понимая, что меня сейчас вырвет. Еда начала выходить сама — я ничего не делал. Кажется, даже мой организм ненавидит еду, и я считаю это справедливым. Я поднялся из-за стола. Гедеон хотел остановить меня, но увидев, что мне плохо, не стал. В туалете меня вырвало. Я долго сидел на кафельном полу, чувствуя во рту вкус желчи.

Я промыл рот и руки, плеснул холодной водой в лицо и вышел из ванной. На выходе меня ждал Гедеон. Он был хмурее тучи и сказал спокойно:

— Готье, позволь мне объяснить, что с тобой? — Он зажмурился. — Да что с тобой происходит? Ты ничего не говоришь, но я же вижу, что что-то не так. Расскажи мне.

Он говорил почти с мольбой, а после взял меня за запястье и сказал строго, ведя обратно в столовую. Я упрямо пытался вырваться, но он держал крепко, а у меня и так сил не было:

— Сейчас мы вернёмся, и я насильно запихну в тебя еду. И ты никуда не уйдёшь, ясно?

Гедеон, наверное, думал, что поможет мне. Но скорее всего нет. Я ведь это знаю — уже не впервой. Но для Гедеона это впервые. Я не понимаю, зачем он вообще со мной возится. Зачем ему это? Я ничего не понимаю. Гедеон усадил меня обратно на место и кормил с рук, не давая отвернуться — просто запихивал еду в рот и ждал, когда я пережую. Но реакция тела никуда не делась — у меня снова начались рвотные позывы. Я оттолкнул Гедеона, прикрывая рот, и хотел уже уйти, но на этот раз меня держали. Гедеон сказал:

— Сдерживай позывы! Тебе нужна еда!

Я зажмурился, проглатывая желчь. Неприятно жгло язык и горло, поэтому я осушил стакан воды. Стало чуть легче. Гедеон мягко улыбнулся, положив ладони мне на плечи:

— Готье, глупый... Не смей больше такого делать, ясно? Теперь я сам лично буду следить за тем, что ты ешь.

Сказал довольно спокойно.

---

После ужина я выблевал еду. Ужасное чувство тяжести в животе от еды было отвратительным, поэтому я снова это сделал — даже несмотря на то, что брат запретил. У меня не было выхода! Вся моя жизнь — дерьмо, и единственное, что я могу контролировать, — это еда и своё тело.

Я плакал в ванной. Навзрыд. У меня была настоящая паника. Я не знал, что делать, глаза бегали по комнате, пытаясь найти что-то, что сможет отрезвить меня, помочь. Руки дрожали, я вытирал слёзы. Мне было ужасно плохо — настолько, что я думал, откину коньки. Но тут мой взгляд ухватился за бритву на полке. Я сам не заметил, как встал, несколько раз споткнулся и упал, разбив колено. Но моя рука взяла бритву. А дальше...

Кровь. Повсюду. Она везде: на моих руках, на полу, на раковине. Белоснежная комната наполнилась новыми красками — ужасающими. Перед глазами всё плыло, но я смог всё убрать, спрятать, чтобы никто не нашёл. Идеальная чистка комнаты после убийства самого себя. Зато я успокоился. Наступила эйфория и спокойствие — такое, которого я давно не чувствовал. То, что не давали успокоительные. Я вновь к этому примкнул... Но как быстро я к этому вернусь?