Про потребность в хаосе

Я часто пишу и говорю о том, что в реляционном психоанализе я узнала себя. Многие реляционные авторы рассказывали мне о том, что я делала в терапии, преодолевая свою психоаналитическую идентичность, которая иной раз трещала по швам, не зная ещё, что это тоже психоанализ, только реляционный. Первым таким автором был для меня Филип Бромберг. То, о чем он пишет в этом отрывке, который я привожу ниже, я переживала с некоторыми своими пациентами, когда, например, наш сеттинг превращался в неанализируемый хаос (опоздания, отмены, долги по оплате). Неанализируемый, потому что они зачастую отчаянно сопротивлялись анализу сопротивления. И только когда я «сдавалась» и позволяла этому хаосу просто происходить, не пытаясь это обсуждать, через некоторое время всё постепенно налаживалось. Обычно это сопровождалось позитивными изменениями в жизни пациентов. Как будто им действительно было необходимо не понять этот хаос, а пройти его вместе со мной. Иногда это напоминало жизнь новорожденного младенца, когда еще не установились стабильные ритмы и маме приходится какое-то время подчиняться хаосу пробуждений/кормлений.

Посмотрите теперь, что пишет Бромберг на этот счёт:

 «существовала большая группа моих пациентов, для которых казалось наиболее важным – позволить им показать, кто они посредством бытия таковыми, а не говорения об этом. Исследование для них означало забрать их шанс на единственно возможную аутентичную форму коммуникации. Они нуждалось в том, чтобы быть беспорядком со мной, и чтобы мне познать их, мне пришлось стать частью беспорядка некоторым образом, который я мог чувствовать внутренне. Это не могло бы быть сконтейнированным внутри рамки перспективистского исследования; они бы не приняли и не смогли бы принять такой подход, для них он был бы еще одной техникой чтобы не быть с ними таким образом, каким они есть, они переживали бы это как нарушение самого их бытия. Они казались нуждающимися во внимании, сфокусированном на их состоянии разума как таковом, нежели на том, что происходило между ними и другими. Фокусировка на внешних событиях (на том, что происходит между пациентом и кем-то еще) преследовала цель «понимания». Понимания ради цели достижения большей ясности, для коррекции искажений, для видения по-новому и пр. Эти пациенты в эти времена не нуждались в том, чтобы быть «понятыми», они нуждались в том, чтобы быть «познанными», быть «признанными». Это могло произойти только с аналитиком, живущем в беспорядке с этими пациентами, чувствующим всю безнадежность, негативистичность и боль, оставаясь сфокусированным на деталях состояния разума пациента, не пытаясь прийти к заключению, что было упущено или изменить уровень дискурса на некий более дистанцированный от субъективного опыта как такового».