Про неудачи в переводе

Я очень злюсь, когда мне встречаются специфические приколы восточного менталитета, которые надо просто знать. Переводи не переводи — а соль потеряется. Вот только зрителю твой перевод должен быть понятен. У человека не должно возникать недоумения от того, что он слышит. А это и есть самое сложное в такие моменты.

Говорить буду снова про «Клюквенный щербет». Уж простите мне эту слабость: более триггерного материала для переводчика просто не найти! Благодарю за этот проект все высшие силы. Нигде больше я так не прокачиваю языковые навыки.

В этом сериале больше всех я обожаю героиню по имени Севтап в исполнении совершенно великолепной Неслихан Йельдан (да-да, это та самая взбалмошная мамаша Серкана Болата).

Контекст

По сюжету эта женщина, не в силах терпеть побои и пьянки мужа, случайно его убивает в очередной потасовке и отправляется в тюрьму. Ее дочь Ниляй (про эту занозу в заднице у меня на канале уже был разбор) на воспитание забирает бабушка.

Отмотав срок, Севтап возвращается домой, но мать ее не принимает назад, настаивая, что ребенку мамаша-уголовница не нужна. В отчаянии женщина устраивается работать в кабак и начинает зарабатывать на жизнь самой древней профессией. Как вам такой поворот сюжета в сериале, где каждую серию твердят о благочестии?

Спустя годы Севтап разыскивает дочь. Хочет попрощаться: у женщины отказывают почки, она в любой момент может умереть. Дочь — невестка в очень религиозной семье, она не может представить им мать с таким прошлым, но помочь с лечением все-таки соглашается.

Как вы понимаете, операция прошла успешно, Севтап жива-здорова. Женщина ещё в самом соку, поэтому у неё быстренько закручивается роман с одним из самых дурацких персонажей в сериале — типичным домостроевцем и страшно набожным мизогином по имени Халюк.

Любительница леопардовых нарядов и пушистых тапочек на каблуке быстренько берет в оборот усача, который сходит с ума от любви и готов закрыть глаза на неприглядное прошлое своей зазнобы. Кстати говоря, Севтап — единственная здоровая на голову женщина во всем сериале, несмотря на все приколы ее бывшей профессии. Но вот понравится ли вся такая сэлфмэйд вуман консервативной матушке Халюка? Отрывок как раз об этом.

«Молодые» решают скрыть истинное «призвание» невесты и врут матери жениха, что она работала швеёй-закройщицей, а не пела в кабаке и ублажала клиентов.

Кабаком здесь мы с коллегами называем pavyon — ночные клубы а-ля-турка. Появились они более ста лет назад, на рубеже веков, вместе с западной культурой, которая просочилась в Стамбул и Измир вслед за эмигрантами, а оттуда весьма быстро распространились и по всей Турции.

Начинали-то за здравие: это были просторные модные заведения со сценой, где ставились кабаре-шоу, выступали красивые певцы и певицы в перьях и блёстках, публика была весьма обеспеченная (чтобы окунуться в атмосферу таких мест, рекомендую посмотреть офигенный нетфликсовский сериал Kulüp). Многие иконы турецкой эстрады начинали свой путь именно в таких местах.

Но чем дальше павьоны проникали в турецкую глубинку, тем сильнее менялся их уровень. К восьмидесятым они стали больше напоминать как раз кабаки, нежели приличные заведения.

Сегодня вы их узнаете по неоновым вывескам, которые зазывают в полуподвальное помещение или одноэтажное здание где-нибудь на отшибе. Во главе зала обычно оборудована сцена, где сидят музыканты и выступают певицы, танцуют девушки.

Основной контингент посетителей — мужчины самого разного возраста, но не самой высокой культуры, морали и социальной ответственности. Приходят выпить и пострадать под тюркю — особый жанр турецкой музыки. В таких песнях не поётся ни о чём, кроме боли, страданий и тленности бытия, а турки это просто обожают.

Вечера, естественно, сопровождаются большим количеством алкоголя, а девушки и женщины там тоже работают на любой «вкус»: разной внешности, комплекции, национальности. Клиентов они завлекают откровенными нарядами и танцами, разводят их на выпивку — с этого и поучают процент. Продолжение банкета — уже по договорённости.

Парадокс, но павьонов на периферии даже больше, чем в крупных городах и на курортах. Такие заведения сплошь и рядом встречаются даже в самых тихих, консервативных, религиозных городках. Ну а где ещё работягам проматывать заработанное тяжким трудом? Приходят, выпивают, наслаждаются женским вниманием. В приличном богобоязненном обществе, конечно, на таких товарищей посматривают косо, а владельцы подобных заведений стараются не отсвечивать, чтобы не привлекать внимание полиции и властей.

Короче говоря, именно в таком заведении и трудилась наша героиня Севтап. Как говорится, не осуждаем, но обсудим. Своего прошлого она не стесняется, но и доставлять неудобства жОниху не хочет. У него в пятьдесят лет никакой сепарации с матушкой, а ту в силу возраста и вовсе может хватить удар.

Халюк врёт матери напропалую: говорит, любимая вышла на пенсию, а до этого всю жизнь честно отработала швеёй-закройщицей.

Комизма сцене добавляет ещё и игра со значениями глаголов emek vermek и emekli olmak. Emek — это какой-то квалифицированный, сложный, требующий больших усилий и временных затрат труд. Emek vermek — это прям трудиться, стараться, вкладываться и работать с полной отдачей. Соответственно, emekli olmak — выйти на пенсию, то есть отдыхать после того, как ты изрядно потрудился на благо родины.

Ну давайте честно, Севтап тоже трудилась в своём, так скажем, секторе. О чём она нам и говорит: Ben yıllarca çok çalıştım, anacığım. Уработалась, короче. А нам надо было выкручиваться, чтобы зритель смеялся, поэтому на пенсию у нас ее отправили «за выслугу лет». Ну а уж швея-закройщица она или дива в леопарде, будущей свекрови знать и необязательно.

Всё бы ничего, вот только ложь во благо наши голубки заранее не продумали. О том, что она, оказывается, швея, Севтап узнаёт уже «на поле боя». Мы все понимаем, что ложь шита белыми нитками, маманя их вот-вот рассекретит.

Но внутренняя эстрадная дива, несмотря на опасность, прямо-таки рвётся наружу: Севтап начинает цитировать строчки из старой турецкой тюркю 1928 года Katina'nın Elinde Makina Dikemez. Изначально, кстати, текст был на греческом, потому что исполняла его гречанка Марика Папагика. Турецкая версия появилась чуть позже.

Так вот, в песне поётся про некую девушку Катину, у которой не шьёт машинка. В версии Севтап — не режут ножницы. Ну а что? Вполне себе песня для швеи. А учитывая контингент заведений, где пела Севтап, вы понимаете, что лирическая героиня могла резать не только ткани. Мать, конечно, не понимает, о чём речь. Севтап приходится плести на ходу: мол, портниха у неё на районе такая была, у которой она мастерству училась. Подозреваю, что «портниха» там и правда была. А что? Катина — вполне себе имя для звезды кабаре.

Проблема в том, что турецкий зритель сразу считает прикол. Это как если бы нам кто-то напел «Как упоительны в России вечера», мы бы сразу такие: «Оооо, верните мне мой 1999-й, когда я у тёти Люси на стуле заснула в куртке, пока родители допивали на посошок». Это и есть тот самый культурный код, который ничем из нас не вытравишь. Он, как песни Меладзе, — впитывается с молоком матери.

Поэтому в переводе пришлось добавить вот это мерзенькое «как в песне», а потом дать вольный перевод строчек, которые в кадре цитирует героиня. Именно этот кусок мне ужасно не нравится. У меня стойкое ощущение, что я собрала паззл из тысячи кусочков, а самый последний закатился под диван, и его там сжевал кот. Сцену вытягивала только за счёт шуточек моей любимки: она дерзкая, за словом в карман не полезет, и эта сущность с улиц из неё так и рвётся в каждой реплике.

Я в восторге от того, как актриса озвучила консервативную бабку на русском: получилась типичная сварливая старуха, которая не понимает за молодежную речь. Это к слову о том, как иногда даже средненький перевод можно здорово вытянуть за счёт мастерства артистов озвучания.