Про книгу и литераторов

Татьяна Толстая

(Продолжение).

* * *

В былые времена ЦДЛ был единым зданием: хочешь — входи с улицы Воровского (сейчас снова Поварская), проходи насквозь Дубовый и Пестрый залы и выходи через пальмовое фойе на Герцена (теперь снова Большая Никитская). И наоборот, входи с Герцена, выходи на Воровского. По дороге, кстати, загляни в нижний буфет и, если у тебя связи, вступи в преступный сговор с поваром, он отрежет тебе килограммчик-другой писательской говядины, упакует получше, и ты его вынесешь по длинному кафельному подземному коридору, потом мраморные ступени вверх — и выход во двор, в сиреневый сад, где сидит, спиной к писательскому гнезду, сам Лев Толстой; мясо ему не показывай, он против.

Теперь же всё перегородили, перекрыли сквозной проход, разделили на зоны, теперь не только в самом Доме, но и в его флигелях смыслы несколько поменяли вектор. Где был журнал «Дружба народов» — теперь армянский кабак, где сидела Иностранная комиссия — кабак азербайджанский, — кто может вместить, да вместит (Мф. 19:12), а я не вмещу, не решусь. Пестрый зал стал «Записками охотника», а Дубовый теперь называется Ц. Д. Л., — точки ему между буквами вставили. Орфографические пломбы. Пальмовое же фойе, где отлеживались поэты, не дорожа любовию народной, подвергли мощной санации и превратили в ресторан «Артистический».

То есть надо различать Ц. Д. Л. и ЦДЛ, что гостям столицы и старожилам, которые в склерозе и не упомнят, дается с трудом и вызывает раздражение. Но в Москве ведь и всё так — две станции метро «Арбатская», две «Смоленских», две «Киевских». Синенькая и голубенькая. Умом-то Россию не понять, вам же Федор Иваныч еще когда объяснял. Хоть убей, следа не видно; сбились мы, что делать нам! В поле бес нас водит, видно, да кружит по сторонам. Вот еще раз, терпеливо, для гостей столицы и для тех, кто сбился и запутался.

Ц. Д. Л. — это дорогое выпендрежное ресторанное заведение, псевдоготический полуособняк, там панели, камины, хрустальные люстры водопадом — Дед Мороз обзавидуется; правда, элегантность мраморного входа несколько подпорчена фотографиями начальников, — со стен строго смотрят С. В. Михалков и другие важняки: «Есть идешь? А ты заслужил?..»

ЦДЛ — это остатки былого величия, писательского Дома, Клуба, Лектория, et cetera. Руины нашей исчезнувшей литературной жизни с ее скандалами, надеждами, наказанием инакомыслящих, пропесочиванием и исключением, подлизыванием к начальству, творческими вечерами, интриганством, иерархией гражданских панихид, сочинением стихов к съезду, рекомендациями к печати, выпрашиванием литфондовских путевок и вожделенных поездок за границу, пусть хоть самую ничтожную, пусть хоть в составе группы, упакованной неспящими стукачами.

Нельзя, войдя в ЦДЛ, пройти в Ц. Д. Л. Дороженька прямоезжая сегодня завалена, совершенно как при Соловье-Разбойнике. Мы сильны своими традициями.

Может быть, это и правильно. Кому велено чирикать — не мурлыкайте.

* * *

Август, сезон еще не открыт, в сенях ЦДЛа без точек, или Клуба писателей, как они теперь хотят его называть, вход с Б. Никитской, — темно. Тяжелые двери, скромная дряхлость, слабый запах тлена, движешься наощупь, обо что-то ударяешься, вроде как рамка металлоискателя, а на самом деле просто такой затруднитель входа, чтобы жизнь легкой не казалась, вы же писатели, вам не должно быть легко. Вы не врачи, вы боль.

Ступаем осторожно, чтобы не споткнуться, тьма мешает что-либо разглядеть. Я-то помню, что впереди ступеньки, а кто не знает — упадет. Держимся за руки. Гардеробы еще не работают. Объявления о вечерах и выступлениях и всяком там кино не вывешены. Даже важные писатели временно воздержались и не умерли, скорбный ватман с траурной перевязью не белеет в темноте. Все равно некому устраивать гражданскую панихиду с белыми хризантемами и горевать, ссорясь у гроба. Все в отпуске.

Туда ли мы попали? — немного тревожимся. Но глаза привыкают к темноте и становится понятно, что вон тот слабый млечный свет исходит от стеклянных зашторенных дверей, ведущих в «Артистический». Еще шаг — и мы там, ура! Доползли!

Бывшее фойе не узнать. Желтые настольные лампы, белые скатерти, тихая — тихая!!! — музыка, ни тебе шансона, ни тебе надрыва, один Таривердиев. Каждый стол деликатно отгорожен от соседнего невысокой стенкой: не заглядывай соседу в тарелку — не заглянет и он в твою. Никаких тебе хостесс с кровавой помадой, мелированными волосами и призовыми фигурами, нет: официантки тут немолодые, с человеческими лицами, в белых фартуках, внимательные, как бы всё знающие о госте и его нуждах: и что он тоже немолод, и что у него мало денег, и вот тут болит, и он хочет горячего супчика и холодного морса. И чтобы при этом не разориться.

— Карточка наша есть у вас? — спрашивает нас женщина с участливостью ночной медсестры.

— Карточка? Нет...

— Сейчас сделаем.

Пока мы листаем недорогое, не шибко богатое, но какое-то очень правильное меню, где-то там в недрах оформляется карточка на скидку в 30 процентов; да, на тридцать, и причем она вступает в силу немедленно. Тут же. А не со следующего раза. И не когда вы наедите на столько-то баллов.

Цены в меню указаны двойные: для чужаков с улицы — побольше, для нас, держателей медицинского, так сказать, полиса, работников гусиного пера, мерцающего экрана и прочего дрыгоножества — в самый раз.

Цены с картой:

Рюмка водки плюс килька на черном хлебе —154 рубля
Морс 200 грамм — 150
Селедка с картошкой — 210
Сельдь под шубой — 210
Студень с хреном — 210
Язык с хреном — 210
Паштет из куриной печенки — 210
Винегрет с килькой — 210
Салат из свеклы с грецким орехом — 210
Салат столичный — 210
Салат со шпинатом — 210
Форшмак — 245
Сало — 245
Салат овощной — 280
Домашние разносолы — 280
Борщ московский, ярко-алый, сметана прилагается — 280
Пельмени СССР — 280
Боржоми пол-литра — 280
Судачок под маринадом — 518, он такой один
Водка 300 грамм — 630

Что же это делается? Как такая дешевизна возможна? За счет чего? Там за стеной, в Ц. Д. Л. с точками, я знаю, цены совсем другие, да и блюда звучат звоном нездешних арф:

Строганина из северной рыбы — 2500
Пельмени с соусом из сморчков — 1100
Утиная грудка с гречкой — 1650
Морской удильщик — 2100

Как тут простому литератору, набравшему в ладошку 154 рубля мелочью на рюмочку и хлебушек с килькой (см. выше), не выкрикнуть протестное мотто нашей левой молодежи: «Вставай, Ильич, буржуй фуеет!» Это чувство можно понять. Но если бы буржуй не фуел, то и пролетарию килечки бы не перепало, такова правда рыночной экономики. Оба — и буржуй, и рабочий — грызли бы падшую мёрзлую лошадь, как в 1919 году.

Ничего такого особенного в нашем пролетарском меню не было, но что было, то было грамотно, правильно, уютно и вкусно. Водка была только одного сорта. Хорошая. Вода тоже одна — «Боржоми». Тоже хорошая. А ну-ка, пройдут ли они пирожковый тест? — подумала я и заказала пирожки.

С мясом — 70 рублей
С капустой — 70
С грибами — 105

Это были лучшие пирожки на всей планете Земля! Идеальной формы, из тончайшего, непонятно каким образом не распадающегося теста, с правильной полноценной начинкой, божественного смуглого цвета. Свежие и теплые. Какой микельанджело изваял их? Я заплакала и простерла руки к официантке.

— Кто ваш шеф? — спросила я.

— Анатолий Комм, — ответила женщина, опуская глаза.

Вон оно что! С этой весны шеф обоих ресторанов — и буржуйского с точками, и пролетарского без точек — великий Анатолий Комм. Сразу скажу, что о его величии я знала лишь понаслышке, — Рабинович напел. Но пел часто и много. Сама я молекулярку не уважаю, и, будучи Тельцом по зодиаку, крепко стою обеими ногами на земле и превращение еды в бренную пену строго осуждаю. Котлету мне, котлету! Но тут — с нашей, бедной стороны стены — молекулярки не было; сало честно лежало на тарелке и не исчезало при нажатии вилкой, студень тоже дрожал по всем правилам и грамотно разваливался нежной звездой, являя необычно длинные волокна прекрасного мяса. Морс был морсом, селедка — селедкой, борщ — борщом. Судачок — внезапно оторвавшись от честных кильки с селедкой и бросившись в уменьшительную форму — тоже был вполне себе судачком, неожиданно дороговатым, но семья ведь красна уродом.

Я внимательно всматривалась в меню, пытаясь уловить концепцию. Желтые абажуры успокоительно сияли, немолодые медсестры-официантки ласково смотрели издали. Сейчас — почудилось мне — принесут махровый халат и тапки и поведут в кафельные боксы, на какие-то обертывания. Может быть, грязевые ванны. Облучение гланд синим светом. Потом пару невредных таблеток. Потом прохладные простыни, приоткрытый балкон, беззвучный полет тюлевой занавески, сон. «Пельмени СССР», — всплыло в засыпающем мозгу.

Да! СССР! Ключ найден! Это советский обкомовский санаторий! Это «Книга о вкусной и здоровой пище»! Издание 1952 года, коричневая, с рельефным рисунком на обложке: слева буйство сосисок, справа — буйство баранок, на северо-западе — банки, на востоке — бутылки, в нижний правый угол уползает рыба, таща за собой вскрытую банку с черной икрой. Это она, несбывшаяся мечта простого советского человека, работницы автозавода имени Сталина, честно евшей свои утренние сырники, чтобы роды протекли нормально и дети родились здоровыми и крепкими, и чтобы не возбуждаться, и чтобы не было войны. И все такое простое, честное, вкусное и дешевое, и нашим пельменям не надо соуса из сморчков, но и ни пяди сметаны мы не уступим!

Да, Анатолий Комм сделал это, на месте развалин литературного колизея он воздвиг великую Книгу, сокращенное издание; на месте ушедшего в историю, обанкротившегося советского проекта он устроил маленький коммунизм на час; так не бывает, но вот оно, парк культуры и отдыха, особенно отдыха, какая к черту культура? — тут всё, что надо человеку: карусели, сладкая вата, колесо обозрения, эскимо на палочке, а я хочу трубочку, папа, можно мне трубочку? вы беременны, я пропишу вам зразы, у вас варикоз, носите бандаж, у вас повышенное давление, вам показан отдых в Гурзуфе, нет, там не стреляют, в Пицунде тоже не стреляют, вы должны проходить в день не меньше двухсот метров, у вас инфаркт, инсульт, паралич, пересядьте в инвалидное кресло, нет, дома творчества «Малеевка» больше нет, что значит почему? Это венок от профсоюзной организации. Сначала прощаются близкие.

— Приходите к нам еще. Спасибо вам, — говорит медсестра.

Я прошу, хоть ненадолго, 
Грусть моя, ты покинь меня, 
Облаком, сизым облаком 
Ты полети к родному дому, 
Отсюда к родному дому, — тихо поет радио.

Расплачиваемся и уходим из круга света, вниз по ступеням, в темноту. Я все-таки стукаюсь с размаху о затруднитель.

Понаставили тут.