Про книгу и литераторов

Татьяна Толстая

Рестораны ЦДЛ я застала еще при Брежневе; такой вот я мафусаил.

Ресторан, собственно, был там один: Дубовый зал, а остальное было — буфеты, верхний и нижний. Ну, еще Веранда для массовых попоек на случай юбилеев и приезда дружеских делегаций социалистических графоманов. Может, еще были тайные комнаты, где, не желая являть себя простому литературному народу, заливали фары коньячком и закусывали конфеточкой верховные Секретари Союза Писателей. Не могу знать.

В Дубовый зал я ходила редко — мне это было дорого. 103 рубля была моя зарплата, на руки 99, не разбежишься. Там было прохладно в жару, там были крахмальные белые скатерти, там тихо разговаривали, там руководство СП угощало важных штучных иностранных гостей; чем угощало? Силюсь вспомнить.

Должно быть, ерундой какой-нибудь, если высокомерно оглянуться на те времена с высоты сегодняшней московской кулинарной распущенности: отварной, например, язык с хреном, нарезка. Ну язык, ну и что? А тогда было: о-о-о, язык!.. Или крабовый салат, тоже мне событие! А тогда: крабовый?! салат?! — и вот всё так. Ничего же в магазинах не было. «Завтрак туриста рыбный» — да, был, вонючий такой паштет с костями. Иногда глаз попадался, белый, — не перемололся, стало быть. Вскроешь жестянку... их едят, а они глядят. Прости, брат мой неведомый, глубоководный!

Солянку ели в Дубовом зале, это точно. И рыбную, и мясную. В солянке благородно плавал лимон, и можно было выловить маслину, еще иногда встречавшуюся и за пределами заповедника, в Елисеевском. Подавали грибной жюльен. Свежий огурец вне сезона. Редиску в сметане. Мясо в горшочке. Богато ели, сейчас и не понять, в чем тут фишка! К гостям ресторана порой подсаживалась большая бессовестная женщина; «Я — якутка Надя, вы меня разве не помните?..» Непонятная якутка все что-то посмеивалась про себя маленьким усатым ртом, читала мужским баском, не понижая голоса, непристойные стишки — не решусь даже их тут воспроизвести, — или, взявшись двумя пальцами за ткань темно-синего платья в районе верхней части обширного своего туловища, трясла ее, как бы вентилируя организм, и приговаривала: «уф, в синтетицьком костюме упрела вся!» — соблазняла.

Но это все были недоступные начальственные деликатесы; мимо, читатель! Пройдя Дубовый зал насквозь, попадаешь на площадку; слева лестница в нижний буфет, дальше бар, справа какая-то административная тетка записывает какие-то таинственные записи, — заказы, что ли, аренда зала, что ли, — и, миновав все это, оказываешься в Пестром зале, он же верхний буфет, где и шумно, и пьяно, и демократично. Сюда-то нам и надо, выпить кофейку в творческой, тыкскыть, обстановке. На стенах — несложные картинки и несложные рифмованные остроты, сочиненные великими людьми еще добрежневской эпохи.

Съев блюдо из восьми миног,
Не мни, что съеден осьминог.

В чем тут фишка? Помимо игры слов и ловких полукаламбуров? В том, что если миноги доступны (у нас тут Прибалтика под боком, Рига и все такое), то осьминог — неа. Сейчас это тоже непонятно: купи да и съешь, а тогда вызывало, должно быть, у литераторов ощущение собственной социальной второсортности и завистливые мысли: а вот Нагибин, сука, а вот Евтух, поганка, ездят в Италию и жрут там головоногих, а мне опять в Дубулты ехать, в холодном море мочить холодные ноги.

Тут кофе — ужас до чего плохой, а почему? — потому что пропаренную гущу сушат и заправляют в аппарат по второму разу, если не по третьему. Почем был этот говенный напиток? уж и не вспомнить, кристалл времени темен и непрозрачен, и не видно мне, но мнится, что 12 копеек чашечка. И были пирожки с мясом и капустой по 6 копеек — отличные! И было — эпизодически — берлинское печенье, крученое-верченое, в форме сердца, залитое белой лимонной глазурью, ну просто королевское! Его можно было кусать поперек — и слоеные хлопья падали, замусоривая сладким крошевом платье и стол, а можно было раскручивать как ленту и есть в длину — так еще вкуснее!

Вот купишь два кулька — в одном пирожки, в другом печенье, — домой, чтобы самой толстеть там в свое удовольствие и семью неправильно кормить; возьмешь две чашечки двойного пакостного эспрессо из венгерской кофеварочной машины, плюхнешься на свободный стул, если найдется, и кайфуешь себе. Смотришь, как протекает писательская жизнь, слушаешь разговоры — вот небольшой старец с белой пышной шевелюрой неспешно клеит нервную молодую даму, декламирует ей свои стишата. Слышу: «солнышко распушило усы...»; дама дергается в тоске, хочет убежать, но еще не допито; вот какой-то литератор-инвалид, с забинтованной шеей, пьяный в сосиску, тянется палкой-крюком к ножке стула другого литератора, тоже не вполне трезвого; сейчас инвалид выдернет стул из-под собрата, тот грохнется об пол и тоже станет инвалидом; весело и традиционно проводят писатели свободное время!

Из Пестрого зала — обняв похудевшие пакеты с пирожками и остатками печенья — пару ступенек вверх, и вы в большом многооконном фойе, запомним его! — по стенам пальмы и диваны, на диванах пьяные поэты и, реже, драматурги. Быстро проходим мимо и насквозь; на обезьяньи крики творцов не откликаемся; стеклянные двери, ступени вниз, широкая прихожая с гардеробами в обоих торцах, ну и всякие дверцы, лестницы, барсучьи ходы, лисьи норы, Малый зал, прилавок, торгующий ненужными книгами, а по лесенке вверх — Библиотека со своим собственным спецхраном, — то одно запретят, то другое, воздух времени то сгущается, то снова разрежен, то опять сбился в тугой серый кисель; а еще ведь где-то в недрах огромного дома — Коридор с Секретарями, недоступными созерцанию, авторами невостребованных собраний сочинений на хорошей бумаге, под пахучим малиновым или сизым коленкором — великая иллюзия, великая претензия, великий хлам. На стене Коридора дар туркменских ткачей — ковер с портретом черноглазого Есенина; мрак, и бездна, и каракум в его очах.

Еще в недрах ЦДЛ, в каких-то путаных коридорах, в каких-то залах с дубовыми панелями и роскошными кессонированными потолками — где теперь эти залы, я уж, наверно, и не найду их, заросло репьём, заволокло туманами, — выдавали членам писательских семей талоны на дефицитные продукты. Нет, продукты не становились бесплатными, талоны были особыми царскими грамотами, ордынскими ярлыками, дававшими право эти продукты купить. Кофе растворимый, сайра в собственном соку (боже упаси, не в масле!), жестянка югославской прессованной ветчины, коробка зефира бело-розового, пачка чая со слоном, глинистый сыр, иногда, если сильно повезет — тресковая печень, а к Новому году — финский сервелат.

Кто сейчас это будет есть? Кто поедет на другой конец города, на чужую ветку метро, из Медведкова на Таганку, в «стол заказов», кто будет нервничать, что не достанется, что все расхватали, а как же мне теперь, но вот же мой талон, а зачем мне сахар в нагрузку, сахар и так есть в продаже; женщина, не нравится — не берите, не хамите мне, это вы не хамите, я вам не хамлю, а вы обязаны, ничего я вам не обязана, мы идем вашей организации навстречу, да вы тут все жульё, торгуете из-под прилавка; женщина, не задерживайте, вон какую очередь за собой собрали, следующий! а почему вы ей в заказ осетрину кладете, а мне не кладете?! — а это другие талоны, это от МЖД! у них другая категория! им осетрина положена! они министерство!

Чудные, далекие годы, волнения и трепыхания, юность и весна, жасмин в цвету, сирень в росе! Легкое, пустое горе: не досталось чего-то там; свежая острая радость: шла мимо, выбросили товар, — гречку, горошек, а ведь ничто не предвещало! Иногда вечерами раскрывали микояновскую «Книгу о вкусной и здоровой пище», смотрели картинки: бутылки со сказочными винами, бокалы чешского гранатового хрусталя, в вазе — черный виноград с нависанием, розовые жопы персиков: все из наших солнечных, мирных, ха-ха, республик, и никаких бананов, между прочим! все своё! Читали про небывалое: про какие-то неслыханные мясные консервы, которых мы никогда не видели (кто-нибудь встречал «паштет из мозгов и печени»? а «мясо кисло-сладкое с черносливом»? а «языки бараньи»? — отзовись, мил-человек!), про полумифические колбасы, может, когда и жившие на этом свете, но теперь полузабытые, как аргонавты; про фантастические каши, которыми настойчиво рекомендовалось кормить с утра фантастического рабочего. Или изжарить фазана, украсив маринованными сливами. Приготовить майонез из дичи. Сома с гарниром из корнишонов.

Или не просто сварить севрюгу целым куском, но «каждый кусок украсить фигурками из моркови». Да. Вот сейчас мама все бросит и не побежит сквозь сырую медведковскую утреннюю тьму на остановку, чтобы поймать набитый битком автобус, втиснуться в него, торча половиной спины и одной ногой из неплотно закрывшихся дверей, а потом полчаса в метро, а потом бегом до работы, читать близоруким глазом (минус пять с половиной) гуманитарные бумажки за 3 рубля 30 копеек в день, а потом назад в метро, а потом снова на автобус сквозь сырую медведковскую тьму, уже вечернюю, нет! Мама всего этого делать не будет, а сядет вырезать морковные фигурки для украшения несуществующего куска севрюги, и вернувшийся с работы обессиленный папа так и сдаст ее в дурку вместе с морковными фигурками, с которыми она не захочет расставаться.

Если же вы беременны, рассказывает нам микояновская волшебная книга, то вам надо питаться четыре раза в день: первый завтрак — сырники со сметаной, слабый (чтобы не возбуждаться) чай; хватит уже, навозбуждалась; второй завтрак — картофельные оладьи, кофе-эрзац; обед — щи зеленые, зразы с кашей, компот; ужин — простокваша, хлеб с маслом. «Приводимое примерное меню применялось в течение всего периода беременности для группы женщин — работниц автозавода им. Сталина и дало очень хорошие результаты: женщины чувствовали себя хорошо, роды наступали своевременно и протекали нормально; дети рождались здоровыми, крепкими, здорового роста и веса».

Что-то я не вижу ни сома, ни рябчиков в «примерном меню», и ничего не сказано про то, как сложилась дальнейшая судьба рожденных детей; а кто же затевал мордобой у пивных ларьков? не они разве? чей мат оглашал сырые, глинистые улицы Медведкова? кто заблевал лестничные площадки? кто бросал горящие окурки в мусоропровод? воистину: мать ела зразы с кашей, а у детей на зубах оскомина!

(Продолжение следует).