Про Адаша

Мой отец в юности мечтал стать хирургом. Но у него не получилось. В конце восьмидесятых-начале девяностых в стране была сущая неразбериха. И то ли папа подал документы, и его забрали в армию, то ли не успел подать, или было что-то ещё – в итоге он оказался срочником в последние годы существования советских вооружённых сил, и дороги с врачебным делом окончательно разошлись. Но непреодолимая тяга к медицине осталась.  

Именно поэтому всякие ранки-болячки людей и техники, не требующие серьёзного вмешательства или недооцененные по сложности, всегда были на нëм. Вспоминаю, как с непривычной для его каждодневного быта педантичностью он перебирал двигатель ЗИЛа, аккуратно раскладывая, сортируя, очищая и подгоняя многочисленные внутренности железного динозавра. На рабочих столах и пропитанных машинным маслом фанерах, жестянках и клеёнках аккуратно, по порядку, были разложены детали, названия которых я так и не запомнил. Где-то там в куче какие-нибудь шатуны, коленвал, шайбы, пальцы, притирка, подгонка, поршневые кольца - под тутовым деревом лежало это в недоступном для меня порядке, разбиралось, ремонтировалось, а затем соединялось друг с другом. Отец методично работал в своём темпе, переходил от стола к столу, подзывал меня или давал какое-то непонятное задание, и предметы в его промасленных руках под выверенными движениями пальцев складывались в четкую структуру. Без боксов, защитных костюмов, без перчаток и респираторов, без точных измерительных приборов, часто на глаз или по звуку, шестому чувству, буквально под открытым небом, иногда прикрывая особо чувствительные компоненты клеёнкой, отец собирал движок. Это было какое-то чудо, казалось невероятным, что после такого "разноса" грузовик вообще оживёт, но вот папа шаманит что-то уже под капотом, берёт заводную рукоятку,"стартует", и мотор довольно урчит, плюясь терпким бензиновым дымом.

Вот ещё одна картина из памяти, когда у меня на руке вскочил большой фурункул. Отец на краю стола аккуратно раскладывает облитые спиртом маникюрные ножницы, пинцет, ровно свëрнутые тампончики из бинта и скрученные кусочки ваты, флакончики с ихтиоловой мазью и асептолином. Я смотрю с благоговением и волнением. «Сейчас будет больно» - говорит отец, не поворачиваясь ко мне, он собран и сконцентрирован. Через секунду он "переключается". А я понимаю, что нужно терпеть, и когда щипцы достают из воронкообразной разы краюшек гнойного корня, лишь слегка мычу.  Рана заживает через пару дней, остаётся маленький круглый шрам, будто затушили сигарету, сейчас его уже не найти на левой руке. Это то, что я так и не перенял от папы - способность чинить механизмы, металлические или органические, делать их лучше.

Зато от отца я унаследовал одно из качеств в себе, которым действительно горжусь – способность в ситуации стресса резко переключиться, став твёрдым и безэмоциональным.  

Так уж повелось, что помимо прочего, забой разнообразной живности нашего большого тухума тоже был на отце. Хотя, «забой» не самое подходящее слово, там говорили «резать». 

Согласно традициям, чтобы мясо было чище, "резать" скотину или птицу нужно определённым образом. Сказать особые слова, уложить животное головой в нужном направлении, взять хороший нож и аккуратно перерезать артерии, несущие кровь в мозг, не повредив при этом ни позвоночник, ни трахею. Это нужно для того, чтобы сердце животного продолжало биться, оставив в туше как можно меньше крови, ведь чем меньше крови - тем лучше мясо.  

Забой коровы или бычка был большим событием, собиравшим всю семью у бабушки дома. Сделать всё по жаркой погоде надо было максимально быстро, поэтому заранее точились ножи, готовились ёмкости и выкапывалась яма, куда захоронят кровь и неиспользуемые части тела животного. Промежуток от момента, когда бычка привели во двор, до полной разделки туши на крупные куски мог занимать меньше часа.  

Я очень ярко помню один из таких случаев.  

Во двор ввели большого быка. Он уже перерос обычный возраст, в котором забивали его собратьев, стал большим и сильным. И когда начал опасно бодаться в общем стаде на собратьев и пастухов, дед решил его наконец “пустить в расход”. Откормленный, красновато-рыжий, с лоснящейся шкурой и острыми рогами, он лениво, для вида, сопротивлялся, пока его, красующегося мускулами, за веревку тянули и палкой подгоняли во двор. Бык был уверен в себе, в своей силе и непоколебимости, вёл себя спокойно по старой памяти, но был способен раскидать всех и сбежать в любую секунду. Поэтому он горделиво смотрел сверху вниз на людишек, что привели его в покрытый протоптанной землей угол двора, всё то время, пока ему с опаской связывали ноги, накидывали петли на рога, поглаживали, чтоб не взбрыкнул. Запаниковал бык лишь тогда, когда веревки на задних и передних ногах согласованно стянулись, и, направляемая верёвкой на голове, огромная туша рухнула на бок. Голову несколькими слоями бечёвки прижали к земле, оттягивая назад, открывая шею, ноги зафиксировали, и тут бык увидел своего главного противника – отец стоял у изголовья его смертного одра с длинным, заточенным кинжалом.  

Отдельно хотелось бы выделить этот кинжал. Он принадлежал соседу, и, как я слышал, переходил из поколения в поколение. Выглядит, как короткий меч из учебников по истории, римский гладиус, лезвие около 35-40 сантиметров, обоюдоострое, с интересной ручкой, инкрустированной серебром и чем-то цветным, с крупным набалдажником. Нож очень подвержен ржавчине, поэтому хранится в промасленной тряпице, зевëрнутой в несколько слоев газеты, спасаемый таким образом от соленого морского воздуха. Металл лезвия шершавый, прямо таки колючий, хозяин одному ему ведомым способом точит его изредка, от чего нож крайне острый. Мне дали подержать его лишь однажды, и это впечатление я не забуду никогда.  "Наследие древней, более развитой цивилизации" - слова из мема тут кажутся серьёзными.

И вот, отец приближается к сваленному животному. Во дворе наступает звенящая тишина, кажется, что даже машины по дороге за забором перестали ездить, а листья на высоком тутовнике замерли на ветру. Мне лет 14, я вместе с кем-то держу веревку, фиксирующую передние ноги быка на земле, тоже участвую во всем этом действе. Но главные лица сейчас это сваленный бык и сидящий возле него на корточках отец. Отец обхватывает одной рукой тушу животного, наполовину ложится на его широкую, сильную шею, своим весом окончательно лишая животное возможности малейших движений. Бык шумно выдыхает воздух, его ноздри двигаются, морда исходит паром, скованные мышцы сводятся и вздрагивают по всему телу. Большие глаза с бездонными зрачками бегают из-стороны в сторону, и, кажется, он что-то понял сейчас. Понял, что не смотря на все жизненные силы, проиграет битву со смертью.  

Нож в свободной руке отца, он шепчет необходимые слова одними губами, оттенки эмоций ещё блуждают по его гладко выбритому лицу и круговым морщинкам у прищурённых глаз. И в следующую секунду их уже нет. Лицо твëрдо, непробиваемо, нечитаемо, бесчувственный взгляд сосредоточен на пульсирующей цели. Знакомого мне с первых дней человека будто нет в его телесной оболочке, там кто-то другой. Лезвие вздымается, блестит на вечернем солнце, и в следующее мгновение рассекает точным движением шею быка. Так как надо. Кровь течёт на сухую утоптанную землю, оставляя животное, выходя из него жизнью, и будто в отместку, резвым фонтанчиком кидает несколько капель в лицо отцу. Он всё еще сосредоточен, недвижим, на лице ни тени, крепко удерживает одной рукой шею бьющегося в последних конвульсиях быка. Чуть позже отец встает, "оживает", он улыбается, ему подают тряпицу, чтобы вытереть нож, братья хлопают его по плечам и подбадривают. Полоса капелек крови лежит словно бы на своем должном месте, от подбородка, через скулу, к виску. Оказывается, отец даже не заметил брызнувшую на него кровь, и когда ему говорят о ней, с улыбкой вытирает остатки живительной силы с лица.  

Когда ребёнок на занятии коллеги разбивает нос, она зовет меня, и я оказываюсь в кабинете с измазанным кровью малышом. Надо действовать, у меня лишь салфетки и вата. И я словно становлюсь машиной, отключаюсь, со спокойной железной уверенностью понимая, что нужно делать в данный момент. Вместо личности - панель управления. Сворачиваю вату, прочищаю нос, меняю, вытираю салфеткой, протираю, повторяю, открываю рот, проверяя, нет ли крови там. Делая одно дело, уже готовлюсь к другому. Даю указание коллеге, говорю звать мать, ребенок всё это время плачет, брызжет слюной и красным. Выверенными движениями успокаиваю, обнимаю, повторяю манипуляции, проверяю рот, прикладываю холод. Если посмотреть назад и вдуматься, я не знаю точно, что делаю, я переживаю и волнуюсь за мальчика. Но в тот конкретный момент я не вдумываюсь. Волноваться буду потом.  Этот режим заканчивается, когда мама забирает малыша, и я возвращаюсь в кабинет. Это похоже, как вынырнуть из теплой воды под солнце. Краски становятся более тёплыми, мягкими. Я смотрю на свои руки, на них кровь. Когда она успела там появиться?

Всё детство я называл папу просто "папа". В постах и при общении с братом могу назвать "отец". Но в какой-то момент времени, кажется, после моего первого года в Курске, я начал называть его на Дагестанский манер, "Адаш". Не знаю точно, почему. Вроде как в этом слове больше уважения, больше чего-то "традиционного". Да и папа радуется. Может, у нас с ним не самые "близкие" отношения, уж точно не похожи на американские фильмы. Но я точно знаю, что отец меня уважает, любит, и гордится мной. И это полностью взаимно.

С Днём рождения, Адаш!