Призрак болезни.

...Сжавшись в ком, одну сплошную кучу, обмотавшись тряпками, до которых смогла дотянуться его рука и накрыв своё тощее болезненное тело своей же собранной из кусков шубой, лежит когда-то человек. Он мечтает о том, чтобы агония закончилась, мечтает о том, чтобы его никчёмный организм сдался под гнётом песчанки и отдал ей себя полностью, мечтает о том, чтобы похоронили его прям так, в куче из тряпок, чтобы не дозволено было видеть его лица никому, кроме болезни, один раз глянувшей в его очи и решившей задержаться, решившей дать не быструю кончину, а медленную мучительную смерть.

Он мечтает о том, чтобы она наконец заткнулась. Он слышит в шорохе собственных одежд и звуках ветра, гоняющего песок и пыль по каменным дорожкам её голос, она глубоко в нём осела и в собственном кашле и всхлипах слышится ему нечто иное.

«Поговори со мной, поговори со мной, поговори со мной, поговори»

Будто до этого ему не хватало собеседников. Болезнь звучит внутри его головы, болезнь видится ему сквозь грязную ткань и не может ничего сделать когда-то человек, потому что часть его уже отдана на волю песчанки, торжественным шёпотом вещающей о том, что не враг она ему, и даже не друг, а единственная, кто его искренне любит. Пальцы её тонкие гладят его по взмокшему лбу и нежно почти проводит она рукой по тряпке,  дрожащей от его частого дыхания, заменившей сейчас ему лицо.

В детстве мама говорила, что после смерти люди попадают на Небесный Суд, душа предстаёт перед Богом, такая какая она есть со всеми своими прегрешениями, со всеми помыслами лукавыми. Куда он, грешник, попадёт после смерти? В объятия чумы, в объятия вечных мучений? А может бренный труп его скинут в яму, которая в будущем станет основанием для нового Чуда? 

Всё это происходит из-за него. Шпиль, проткнувший священное тело, нарушил порядок, нарушил и высвободил что-то древнее, сейчас откликающееся в нём испариной и речами непонятными.

«Жить куда больнее, чем умирать»

Он может закричать, что он виноват, покаяться, умертвить себя самым болезненным образом, но от этого не воскреснут люди. Она вещает их голосами, голосами тех, кто умер по его вине, и быстро разум заполняется шёпотом и криком тех, кого нельзя будет вернуть. Не осталось на них сил, не знает он, что он мог бы ответить. Он знает, что смерть близка, и не может сдержаться от тяжёлых слёз, стекающих по его лицу вниз, впитывающихся прямо в ткань. Пусть смерть близка, но в голове мысль одна всего: лишь бы люди не захотели убить его дочь, если она будет стоять вопреки, то смерть не так уж и страшна.

Башня, точно ребёнок, потерявший родителя, будет жить дальше, а они мертвы и останутся мёртвыми.

«Не одолеть-не одолеть, это бессмысленно, но можно ли преодолеть? Ты - сможешь?»

Он из последних сил встаёт на колени, покачиваясь  на некрепких ногах, вылезает из кучи, которая должна была стать ему могилой. Руки его тянутся к подолам стоящей подле него чумы, подползает он к ней и утыкается лбом в её одеяния. Изо рта льётся почти позабытая нестройная молитва. Он молит у болезни, чтобы она не трогала его близких, чтобы в живых остался его брат, чтобы не горевала его дочь, чтобы матушка пережила факт его смерти безболезненно, точно так и должно было случиться. Лицо мокрое от смеси пота и слёз, он надеется, что его слышат, и что не станут наказывать за его грехи других людей, что не встретит он их на другой стороне, что будет вариться в своём собственном аду в одиночестве, потому что это то, что он заслужил.

«Не время для подвигов, приглуши же свои стенания!.. Хватит»

За собой он чувствует дыхание костлявой. Перед собой он видит её, смешавшуюся с болезнью, напоследок одарившую его нежностью. 

Значит, пора.

«Я не дарую тебе такую милость, как покой»

Он чувствует, как вуаль грязная сбрасывается с его лица и откидывается в сторону, как костлявыми руками рот его, сухой, лишённый слюны разевают и последующую, ещё большую сухость в горле.

«Со мной будешь мучиться. Вместе»

Иголочка тонкая дырявит его внутренности, размер прокола растёт, пока не дорастает до боли такой силы, будто кто-то всадил ему нож в каждый из жизненно важных органов. Раскрывается его тело и собирается вновь.

Он не в силах сдержать слёз, ещё более горьких, агония, которая должна была смениться покоем, лишь выросла, обрела новую форму, хрип вырывается из его груди и оседает на стенах душной, пропахшей мусором и гнилью его собственного тела мансарды. Он сгибается и валится на пол, не в силах выпустить из руки ткань чужого платья. Перед взглядом мелькает напоследок что-то красное, точно кровь застелила ему глаза и оседает ослабленное тело, погрузившись в неприятную дрёму, полную кошмаров.

***

Не пристало ей делать что-либо собственными руками. Знала она, как через посредников призвать череду случайностей, что собирает истончившиеся нити её подопечных и заново привязывает их к Городу. Знала, что достаточно лишь одного её обещания, скрепленного фамильной кровью, чтобы люди вновь уверовали. Знала и была способна на многие чудеса, но одно дело напомнить Приближенным-Блаженным, кому на самом деле принадлежит их верность и совсем другое…

Это дело.

Зайти в помещение, в котором поселилась Смерть. Поморщиться, змеёю шипя, когда спёртый, пропитанный тленом воздух касается её ноздрей. Увидеть Её, нависшую уже, жадно занесшую косу свою, прям-таки страждующую наконец-то собрать свою жатву, что всё так и норовила пасть Ей в руки.

Каждый шаг её сопровождается скрипом траурного марша, и мрак мансарды, казалось, отступает перед ней, не смея коснуться подола её платья. Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор, но это было абсолютное ничто в сравнение с тем, чтобы бросить взгляд на обезличенную кучу тряпок, что некогда была Гением, властным над ней. С лицом, преисполненным холодом покоя, она страдала, наблюдая, как он топит свой талант в твирине, она страдает, чувствуя приближающийся распад: что внешний, что внутренний, и она будет страдать, когда земля окончательно обеднеет, лишенная такого архитектора.

Не «когда».

Если.

Приказывает, нет, просит сказать хоть слово, ведя беседу, что ясна лишь ей одной. Самое время вступать в силу, принимая наследство, но её взлет знаменуется трагедией, преисполненной черными миазмами, и все, о чем думает девичье сердце – это о прекращении мучений. Но это просто… просто нечестно, что он уйдет, а она – останется! Останется одна, в этом Городе, который без него обращается лишь в груду мёртвого камня. И изящные пальцы её, унизанные тяжелыми перстнями, невольно сжимаются в кулаки, впиваясь в ладони до белых полумесяцев

– …Прими их… под Свою крепкую защиту… Огради от всякого зла… От врагов видимых и невидимых… от огня… от меча… от смертоносной язвы и напрасной смерти...

Говорит, нет, умоляет о спасении близких, и от этого становится только хуже. Каждая мечта её извратилась под гнетом гнусной реальности: жила ведь грезами встать на помост его персонального божества, где некогда стояла мать! Но сейчас она не может слышать это.

– Даруй мне покой… Или геенну огненную… Я виноват, виноват, виноват… Никто больше… Забери меня… Но только меня…

Совсем не брезгуя, стягивает тряпку с его лика. Её ладонь, обычно горячая, но в сравнении с его пылающей щекой, прохладная и твёрдая, на мгновение задерживается на его коже, и чувствует, как дрожит под пальцами жизнь, готовая оборваться. Её семья всегда была особенно расположена к детям, и этим днем она истратила всю репутацию, накопленную её фамилией перед ними, чтобы сотворить ровно один обмен. Это умножит его страдания, не столько от самого процесса излечения, но и от того, что случится дальше, ведь дальше продолжится влачение существования в качестве цветка, что совсем иссох под тенью огромной Розы.

Но она одухотворит его жизнь.

Дает это слово, пока порошок оседает в его глотке.

Слово, которого она никогда никому до этого не давала, но которое будет исполнено.

Не смотрит на него, вцепившегося в ткань платья, но зато глядит ему за плечо и не может сдержать горького торжества. В черных омутах глаз – бездна решимости, в которую она готова низвергнуть всех, кто встанет между ней и его жизнью. И покровительство её убережет не только от Сабурова-ненавистника, но и от самой Смерти.

Иначе она - не будущая Алая Хозяйка.