Признание

— Ты мне нравишься пиздец, ты в курсе?

Илья не очень трезв – и судя по тому, что в нём просыпается сентиментальная, чувствительная сторона, прошлую мягкую формулировку пора заменять на правдивое "в хламину". Он лежит, отвернувшись, и на спине у него трогательно выступают позвонки – так и тянет коснуться. Есть во всём его виде что-то очень жалкое – сегодня в Илье особенно пышным цветом расцветает его пиздец, перебрал.

Даня очень давно уже всерьёз не сомневается, что Илья его любит – любит, конечно, просто по-своему как-то, неумело и неотёсано, так, будто у них один только эрос – Даня претендует на прагму. Илья никогда не признавался прямо – дождёшься от него, ага, конечно – но понять это было несложно. Илья слишком плохо умеет притворяться – всё выдаёт в Штирлице советского шпиона, как бы он не называл всё происходящее простым сексом по дружбе.

Даня не знает, когда точно всё понял, во всём убедился. Может, почти сразу – когда после судьбоносной – это слово, наверное, громкое, но точное – шапки Илья на съёмках только на него и смотрел хитро, как смотрят друг на друга заговорщики, подельники, совершившие что-то непоправимое. Когда растерял куда-то всю свою бесячесть и жгучесть, когда подкалывать начал беззлобно почти, будто всегда так и было. Даня подумал сначала, что радикальную перемену заметят все, что и ему самому за служебный роман прилетит – но всем оказалось плевать.

Просто это сам Даня слишком внимательно смотрел, неотрывно, что-то новое в Илье отыскивая – и нашёл-таки.

Может, Даня догадался, когда Илья впервые у него совета спросил по-настоящему, без издёвки – что мне, мол, с Олегом делать – и реально послушал. Когда начал на уши наседать свободно про Сашу, про себя самого – Илья себе враг больше, чем любой их коллега. Даня раньше не знал, что с вручённым доверием делать, а теперь ищет, как поставить так, чтобы всегда на глаза попадалось, чтобы грело. Может, когда Илья – и, чего таить, Даня тоже – расстроился трём совместным сценам на сезон.

Может, Илья спалился, когда стал оставаться до дня, не исчезая с рассветом, как тонкая убывающая луна. Может, когда перестал пытаться откусить Дане лицо, целуясь, когда перестал ржать над его мягкостью. Может, когда впервые назвал его с мягким "чк" абсолютно неиронично.

Даня знал, что сотню раз выдал себя тоже, что не пытался даже прятаться – но Илья его раскусить не может – потому, наверное, что сам с собой не разобрался, сам не знает, играет или нет. И, смотря на него, хочется ещё подначить.

— Были подозрения.

Илья наконец смотрит на Даню, поворачивается грациозной змеёй – и, неискушённый системой Станиславского, изображает что-то вроде раздражения. Будто сейчас зашипит. Даня ни на секунду не верит – по какому-то особому блеску глаз, по движению плавному, неугрожающему, по углам губ, отчаянно вверх стремящимся, он всегда понимает – Илья только прикидывается. Уже выучил.

— Какая же ты сука, нахуя я с тобой общаюсь.

И снова лезет целоваться – конечно, только затем, чтобы общаться у Дани возможности не было. Он смотрит Илье на губы, пока не потянули обратно, и Илья улыбается, словно наконец-то всё про Даню тоже понял.