Приветствие В.Р.

Вас пригласили. Обычно приглашения всегда вызывают улыбку и легкое приятное волнение перед скорой, скорее всего приятной, встречей. Это в большинстве случаев означает угощение, хорошую компанию и смех за столом, может даже, хорошее вино или шнапс. Если повезёт, жена приготовит эклеры. Но, что делать, в этот раз приглашение не в те места, где ждут с распростёртыми руками и сладким.

Кабинет Великогерманского Рейха. Или можно просто Германского, но никогда не называйте его Третьим. Он обязательно прочитает лекцию о том, почему это имя для него некорректно и как же он не терпит буржуазные, ограниченные и пошлые термины. 

Там всегда стерильно и убрано, на стене висит неизменный портрет знаменитого лица с характерными усиками и это вовсе не Чарли Чаплин. Там все бумаги на своих местах, а все папки с делами убраны по сейфам или ящичкам с замочками. Он ценит безопасность превыше всего. Вы не найдёте там чего-то, лежащего не на своем месте. На столе чистый лист, параллельно ему карандаш и ручка да красно-чёрно-белый флажок. Он не терпит беспорядка. До мозга костей чистоплотен, педантичен, строг к себе во всех сферах жизни, аккуратен и ко всему прочему вежлив настолько, что порой задумываешься, а не идеальная ли арийская машина это?

К тяжёлой тёмной деревянной двери Вас вели двое служащих в понятной чёрной форме с повязками на предплечьях и мёртвыми бесстрастными лицами. Уж они знали, оттуда редко выходят без седых волос минимум. Это как поглядеть в бездну, зная, что та давно наблюдает за тобой. И та наводит на тебя дуло Маузера. 

Две руки в белых перчатках синхронно постучали в дверь. Секунда вежливого молчания за стеной. Приглушённое, стальное «Войдите». 

Дверь без скрипа отворилась. Он, хозяин положения, за столом, откинувшись на спинку своего широкого кресла, а на его руке в специальной чёрной толстой перчатке сидел такого же имперского вида ворон. Огромный такой, его перья переливались синевой в отсветах бледного солнца, едва проникавшего сквозь молочные пушистые облака. Окно открыто., но всё равно в нос ударил запах кожи с портупей и перчаток, железа, приятный хвойный одеколон, дымом, табаком и сигаретами и какой-то горько-миндальный шлейф витал вопросом над всей нормальностью. На его лице, сейчас в профиль, чудная широкая улыбка, обнажающая белоснежные ровные зубы.

Рейх медленно, прекрасно зная, что Вы стоите и ждёте в сопровождении двух эсэсовцев, повернулся, наклонил голову слегка, повторяя птичье-хищное движение. 

- Ганс, Карл, вы свободны. Жду к вечеру отчёт по допросам наших англо-саксов. Не доверяйте Хельмеру слишком много власти. Я лично подойду позже, он просто... излишне энтузиаст. - улыбка не сползала с архетипически красивого лица.

Он поднялся со своего места, сделал лёгкий, едва заметный кивок служащим, показав, что сказал все, что хотел и теперь хотел бы, чтобы его оставили. Те быстро ретировались, им повторять несколько раз не надо, они давно выучили повадки и жесты своего начальника. Ворон быстро перепрыгнул на плечо, чтобы освободить руку хозяину. Птица казалась его продолжением, понимающая его без какого либо слова или лишнего движения. 

Германский Рейх отодвинул стул напротив себя, жестом приглашая усесться. 

- Вы боитесь, дорогой? Чего может бояться редактор нашей газеты Фёлькишер Беобахтер? - усмешка, как арктические льды. 

Наверное, впервые Вы услышали смех без оного. Лишь после того, как Вы оказались на месте напротив него, он снова вернулся на своё. Теперь можно было как следует рассмотреть лицо живой легенды и ощутимого нарратива миллионов. 

Нос с немецкой тонкой горбинкой, светлые, цвета очень раннего прохладного солнца, волосы, зачёсанные по образу рейхсминистра пропаганды, чёткие скулы, слегка вытянутое лицо с прямоугольным волевым подбородком, тонкие, бледные и всегда искривлённые в полу-улыбке и серьёзно-ровные лишь тогда, когда сам он больше не изображает галантного джентльмена. А глаза. Вся заточенная кинжалами сталь, все серебряные награды, все серые безжалостные небеса, весь мокрый снег, весь пепел, оставшийся от миллионов, весь дым фабрик Круппа, вся обшивка Бисмарка, вся форма солдат на фронтах, весь мрамор в каждой монументальной постройке Империи. Это всё — его глаза. Пронзительные, раздевающие душу до такого состояния, что ничего не остаётся, читающие как раскрытую книгу каждого перед ним. И абсолютно, бесповоротно безжизненные. 

Сам он молод, высок и строен, чёрная форма хорошо сидит на нём, а на груди, что примечательно, одинокий железный крест. Сейчас чёрная фуражка покоится на крючке вешалки. Кстати о них, всё что нужно знать: чёрный плащ и ещё один китель, более потрёпанный, серый, но с бордовыми новыми и старыми, не отстиравшимися пятнами. Висит так, будто так и надо и ничего такого в этом нет.

На данный момент он спокоен как удав. Он улыбается. Он по-свойски чешет грудку огромного ворона на своём плече, который тихо урчит, ворочая головой и рассматривая гостя умными глазами-бусинами. Его клюв клацает периодически, будто отсчитывая терпение своего любимого хозяина. Вы достаёте свои принадлежности, готовитесь к сложнейшему в своей карьере интервью. Рейх открывает ключиком ящик стола, достаёт стеклянную прозрачную маленькую шкатулку, в которой покоится ало-розоватое содержимое. Он берет кусочек мяса щипцами из того же ящичка и даёт птице, которая жадно схватила клювом перекус. Капля крови с кусочка попала на стол. Запахло неприятным медно-железным.

- Schade! - цыкает он. (нем. «досадно»)

Спокойно из всё того же ящичка он достаёт шёлковый платок. В эту секунду его ничего не беспокоит, кроме этой наглейшей капельки на его идеальном тёмном дубовом столе. Ткань стиралась и не раз, видно по размытым слабым тёмно-бордовым пятнам. Мужчина с завидной усердностью оттирает кровь, смотря, чтобы ничего не осталось в ребристом рельефе дерева. Кормление и чистка кончилась, осталось снова убрать всё в ящик и закрыть на замочек, а ключики убрать в нагрудный карман. Он с гордостью в глазах смотрит, как ворон, предвосхищая движения хозяина, взял ключи со стола и сам сунул в карман.

- Gut gemacht, mein Hugin, - (нем. «Молодец, мой Хугин») тихо пробормотал мужчина, погладив птичку между глаз, по основанию клюва.

Наконец, Вы попали в поле его зрения снова. Теперь, когда все его дела сделаны, он может слушать и говорить своим вкрадчивым бархатным, почти нежным, если бы не явно сдерживаемая бездонная ледяная бесконечность, голосом.

- Итак.. Вы пришли за ответами. Я жду вопросы. Всё кристально понятно. - мужчина выдержал паузу. - Думайте, перед тем как говорить. 

Великогерманский Рейх подался вперед, сложил руки домиком, что кожа их неприятно скрипнула, Хугин не отстал, повернув голову, так же пронизывая «глас народа» своими ночами глазок.