Привет, дневник…

ᅠ

Твоя чувствительность — тебя погубит. 

Острая иголка патефона прикасается к проигрывающей пластинке, Дафна глубже укутывается в мягкий плед, хладный воздух мягко играет с прозрачными гардинами, сотканными из молочной вуали. Пронизывающий и призрачный холодок бегает по обнаженным плечам, иголками снисходя ниже. Это призрачный шепот, передышка, затянувшийся миг, как сигарета в алых губах блондинки. 

Сама ли с собой Дафна была в этот миг? 

С сигаретой и влекущими мыслями, дневник. Как бы абсурдно это не звучало.

Она приехала в поместье на долгие выходные, буквально, охватив себя куполом из кровных заклятий и… и бесконечно тикающими часиками, напоминающими о нём. Время шло, но сопротивлению не было и грани, стирая руки в кровь, в перерывах делая записи и попивая крепость напитка в толстом стеклянном стакане, отдающим пульсации по вискам и абсолютное, дикое вожделение, бьющее в темечко. 

От него не избавиться, дневник! 

Притязание въелось в её душу в едином дыхании и беспардонно запретных мыслишек. 

А тебе, пожалуй, хм, не хотелось бы управлять другим человеком, утопая, мастерски извлекая его мысли и эмоции, привязывая к себе грубой бечевкой, в агонии, вглядываясь в искрящиеся глаза захваченные зелёным пламенем? 

Лишь больные мысли, неподдающиеся всяким объяснениям и принципам. Даже при здравой осознанности : пространству быть. Родители хорошо постарались, чтобы воспитать аристократию, но дневник, ответь. Тебе бы не хотелось?

А тебе, пожалуй, не хотелось бы отворачиваться от этих глаз, не сдерживая зрительно-смертельного взгляда, вырисовывающем на твоём теле, будто, скальпелем, по нежной коже, слова, застрявшие в горле и не решающимися быть озвученными, но подтвержденными сердцами бьющимися в такт?

Это умопомрачительное ощущение вездесущего твоего присутствия захватывает в золотистую клетку, ты знал? 

Куда же мне бежать? 

Сладкая ухмылка с острыми клычками и ямочками, является в миг, когда погружение в царство Морфея становится возможным — моя личная вендетта, в твоих сильных руках, уволакивающих к себе и таких глупых, невинных вопросах, произнесённых между нами и нашими телами. Тебе нравится когда я могу быть сверху? 

На верхушке твоего безумного пространства. Как вишенка на тортике.

Ты можешь больше никому не принадлежать кроме меня? 

Дафна пропускает мелкий смешок, захватывая точеный подбородок двумя тонкими пальцами. 

Она делает вдох и мешкается, не в силах подобрать мыслю, лишь очаровательно улыбается и ловит глубокий, низкий смешок.

Эта лёгкость. Интимная. И неповторимая. Натуральная. Твоя.

Привет, дневник…. 

И знаешь, давая всякий раз себе обещание, и шанс, я ощущаю себя маленькой девочкой, знающей, что от сладости отказаться не столь просто, как в былые времена воровства в Хогварсткой столовой различные десерты, а горячий шоколад? 

Горячий шоколад с терпкой корицей. Ты пробовал? Сбиваюсь. Прости. (ибо стеснительность поглощает все мое нутро и, пожалуй, кадр — где твои глаза тянутся поправить мою блузку в большом зале, честно, взращивает антиутопию и всякую сублимацию, разливаясь магией по щекам алыми оттенками).

И может быть «после» в наэлектризованной тонкой чувствительности между нами? 

Это, мать его, что-то всеобъемлюще парадоксальное… Что-то несуществующее.

Ибо момент несправедливо, тесно связанный, подвешенный между нами, откликается от настоящего и предназначен лишь нашему текущему времени. Может ли быть «после», когда ты пересекаешь всякие грани? 

Ладони опускаются на широкий торс и Дафна, так собственнически, обожаемо, привычно, исследуют каждый уголок, словно, пробуя новую магию, где каждое движение : передача недоступности, выливающихся прямиком из души. 

Тач-тач, дневник?

Она, рухнув на пол, кладёт локти на колени, совсем запутавшись в пледе и в кадрах пролетающих перед глазами; приверженец личного пространства, а также почетный приверженцем своего вожделения! Как глупо. Уязвимо. Нелепо, но упавши и разбившись ночами напролет.

Дафна выписала все на корешок. Вызубрила каждую часть тех вечеров и тогда захотела изучить твой ветхий переплёт, страницы, пропитанные горьким кофе, что ты искусно заливал каждое утро.

Прекрасно зная, что я не смогу отказаться от желания вновь очутиться в нашем моменте. Ты жаждал, чтобы я вкусила, почувствовала кончиками пальцев всю твёрдость твоего бытия, всю трагичность твоих тонких сосудиков на подушечках, которые неосязаемо касались деревянной ручки пера.

Твоя чувствительность — тебя погубит.

И если придётся погибнуть, придётся занять нишу мазохиста, отмеряя секунды до начала и нашего конца.

Привет, дневник…