Привет, Сумеру

Ночь холодна, тиха и нежной называться ей никак нельзя – вот все, что думает Иона, ночлег нашедшая в хижине лесной. 

Укрылось солнце, боле не ласкает кожу. Хладеет воздух и липкий ветерок скользит из всех щелей. Так зябка эта ночь! Совсем не то, что дома! Там сквознячок прорвется в щелку, а ты укутайся покрепче в одеяло и дальше спи спокойно.

Стучит в висках назойливая кровь. Жестоко давит голову неведомая сила.

Иона спит урывками, без сновидений, в клубящуюся черноту соскальзывая. Вертятся образы, мешаются меж собой, и не сложатся никак в одно – разваливаются сложные фигуры, слетает дымка дремы. Ступает в сон тень хижины косая, сочится звук снаружи, изо тьмы ночной.

Тяжко грудь идет на вдохе. Кажется, будто воды она какой стоялой наглоталась – дышать гадко, вкус ощущая гадостно-горький языком.

Тянет вновь за собою сон. Путан он, пестр от вспышек всех цветов, нет дорог в нем, нет образов веществ, знаемых в миру – хаос он, голову переполненную мучающий.

Страшно хочется пить, но силы нет никакой, чтоб флягу поднять – да что уж, и головы она не сумеет поднять. Нет у нее тем более силы, чтоб наружу выбраться и в небо посмотреть. Все то же оно, что дома, но свет с него льется будто другой, да и приглядишься – звезду новую заметишь. Чище кажется свод, не обремененный облаками тяжелыми. Восхититься бы им и в благость ночи уверовать, облегчить страдание свое красотой безупречной, так близко стоящей.

Но не может Иона. Сколько шла – везло ей на погоду и добрый люд, не знала она тревог в пути. Долго шла, качали ее и воды, и луга перед ней стелились до горизонта. Пускали под свод повозки переночевать торговцы добрые, напутствий раздавали щедро, а кто и вез ее все дальше от родного дома, ни слова не сказав.

А вот переступив сумерскую границу, вдруг одинешенька-одна осталась. Никого вокруг. Только тропа и лес дремучий, берущий силу дальше прямо. Все крепче становились древа, как шла она под сводами древнейших коридоров, все выше устремлялись в небеса ветви, все больше заслоняли солнце кроны. Шагать сложнее становилось, так густ и так тягуч казался воздух. Он тек по горлу, забивался в кашле, стояла Иона, тяжело дыша.

Здесь пышно расцветали розы. О них читать ей приходилось в книгах. Их аромат был сладок, но опять душил, и голова кружилась с силой жуткой. Идти никак было нельзя, но с силой собиралась – дальше шла, раскрасневшееся лицо от пота утирая.

Ей попадались и просветы. Там и дышать как будто легче становилось, и солнце трогало приятно кожу наконец. Не пряталось оно, чтобы вредить своею жаркой силой, а грело страстно, всю Ионку тут и там кусая – бела она, так не пойдёт!

Так и невзгоды забывались. Стояла она на границе света, подставив то ладонь, то лицо. Ей забываться нравилось, зажмурив глазки. Так хорошо тут было, Архонты, как же хорошо!

Ночь подбиралась незаметно. Ступая по тропе, укрытой пышными листами древесных исполинов, не сразу примечала она, как холодеют все цвета и ближе подбирается сумеречная слепота. Тревога начинала просыпаться: куда же дальше? И никого ж не спросишь! Вроде и есть тропа, но не на ней же спать, аль как?

Но – чудилось ли ей или взаправду было? – мелькали рядом пестрые листочки. И так удачно: все любуясь, как кружат они то тут, то там, пошла она за ними, и так пришла к деревне. Но только брошена она была. Пустели домики, накрытые листвой, валялись на боках котлы.

Ей показалось вновь – движение рядом. Но ей спокойно было, никаких тревог. Казалось это место мирным, тихим. Наверно, это просто падала листва.

Нашла она приют в окраинном домишке, что стоял, ко скрывшемуся солнцу окна обратив.

И вот настала эта ночь, что вам была описана вначале. Свалились на Иону тяготы приспособления к природе здешней. Проклясть сто раз, не вслух, конечно, но успела, свое незнание и слабость пред неизвестностью свою. Уже и матушку припомнила: она же говорила! Но тут же ей назло сдержалась от отчаяния. В конце-концов, ей нравится тепло, да и неплохо выглядят те странные узоры, что перед глазами заплетаются во сне. И красоты столь много здесь предстало перед ней, что просто недостойно жаловаться!

Замучалась она за эту ночь. И только перед рассветом убаюкала себя.

А утром снова кругом голова, перед глазами пелена еще стоит. Липнут веки, в горле тошнота. Крутит живот. Хочется есть, но у нее немного фруктов и вода – от них немного тошно, очень жалко.

Но делать нечего, не раскисать же ей в же ей в деревне! Вот и тропа ей под ноги ложится, красивым видом с зеленых холмов радует. Выходит из лесу она, минует городишки и останки древних стражей.

Ей нравится порой подумать, когда присядет отдохнуть, что так свезло ей не зазря, что добрый знак: она идёт не даром. Читала много раз она, как можно заплутать в лесу и хода вон ни в жизни не найти. Быть может, там немного врали, но все же лес действительно путан и коварен оказался. Душил Иону, с ума сводил – припомнилось немного после всех страданий, что и о них читать ей доводилось, но к сведению она забыла все принять. Пусть будет ей уроком!

В пути всему учиться проще, так что идут дни и идет Иона, упрямая, глупенькая Иона, по дорогам, головушку, платочком обернутую, клоня. Все легче кажутся тропинки, как ни взбираются они в холмы. Окрепла вновь, с силушкой собралась девица. Все меньше ее терзают головные боли, и ночи больше ей не кажутся настолько холодными.

К ручейкам спускается Иона на склоне жаркого дня, водицей напивается. До того ледяна она порой, что ломит зубы, но то ничего.

Усталость набирается степенно. Не хочется ей докучать торговцам здешним. Идёт она одна, как чувствует, будто действительно правит кто ее маршрут невидимой рукой. Любуется красотами она, порою глаз не может оторвать от видов.

Ей тяжело, конечно, тяжело, хоть и легка заплечная сума.

Но в город Ионка входит бодро, подбородок вздернув дерзко. Шаг не изящен, вял и шаток, но воли слабостям не сдаться ей не занимать.

Встречай ее, Сумеру-город, без боя не уйдет она.