Притча во языцех

Ноутбук замер на краю бежевого журнального столика. Шарль разглядывал его снизу вверх, растянувшись на ковре. Он не упал и не потерял сознание, просто в какой-то момент уютный диван показался слишком душным, тело само соскользнуло вниз, ноги уперлись в ножку кресла, а взгляд прилип к потолку. Потолок был безупречен и смертельно скучен. Ни единой трещинки, ни пятнышка, за которое могла бы зацепиться мысль. Но разглядывать эту пустую белизну казалось несказанно легче, чем смотреть на экран.

Там, в светящемся прямоугольнике, седовласый профессор из Стэнфорда с энтузиазмом рассказывал про когнитивные искажения и механику ошибочных решений под высоким давлением. Английская речь журчала ровным, сухим потоком. Шарль улавливал процентов семьдесят смысла, а остальные тридцать просто превращались в белый шум, некий фоновый гул.

Он дотянулся до тачпада и ткнул на паузу.

Профессор завис в абсурдной позе: губы вытянуты трубочкой, оправы очков сползли на самый кончик носа. Шарль с легкой, смутной завистью подумал, что этот человек наверняка никогда в жизни не лажал в Монако. Он-то уж точно знает, как нужно принимать правильные решения. Или он тоже иногда сползает на синтетический ковер какого-нибудь премиального отеля и часами считает лампочки над головой?

Да нет, вряд ли. Профессора явно живут как-то иначе.

Шарль снова запустил видео.

— ...и именно поэтому атлеты мирового уровня оказываются уязвимы перед так называемым «удушьем от давления» — феноменом, при котором избыточный контроль блокирует доведенные до автоматизма навыки...

Снова пауза.

Хватит с него теорий. Он не хотел слушать академические термины про «удушье от давления». Он сам был этим феноменом. Живым экспонатом, который можно было смело вставлять в презентацию прямо между графиками и диаграммами. Вот Шарль Леклер, Монако, алое гоночное джерси. Пять раз имел все шансы забрать домашний (и не только) кубок и пять раз оставался ни с чем. Прекрасный иллюстративный материал для лекции, берите, профессор, не жалко.

Четверг. Вечер перед гоночным уик-эндом. За плотными шторами кипела жизнь — перекликались клаксоны, шумели улицы, текла чужая, легкая жизнь. Но в номере царствовал полумрак. Шарль даже не пытался подняться и посмотреть на улицу. Зачем?

Телефон у его локтя коротко сдрейфил по ковру от вибрации. Сообщение от мамы провисело без ответа с самого обеда. Мем от Артура оставил его совершенно равнодушным, Шарль разблокировал экран, посмотрел на картинку, не ощутив даже тени улыбки, и тут же погасил дисплей. Пресс-служба Феррари уже прислала плотный график на завтра: симулятор, инженерный брифинг, пара интервью для телевизионщиков. Он пробежал текст глазами и забыл.

Ковер пах кондиционером, ненавязчивый, въедливый запах сотен чужих отельных номеров. Шарль подумал, сколько гостей до него вот так же лежали на этом бежевом ворсе, с уставившись в потолок. Скорее всего, ни одного. Нормальные люди предпочитали кровати.

Плей.

— ...при этом принципиально важно понимать: самосаботаж практически никогда не бывает осознанным. Человек не принимает решение провалиться. Он просто...

Пауза.

Он просто. Потрясающая формулировка. Он просто.

Шарль прикрыл веки, и перед глазами тут же вспыхнули узкие улицы Монако. Не Имола, не Баку, не Сингапур, хотя за последние два сезона набралась целая коллекция гонок, где он был быстрее всех, но остался ни с чем из-за странных тактических решений, мелких поломок или собственных оплошностей. Мозг с садистским постоянством выбирал именно домашнюю трассу. Потому что Монако — это дом. Потому что там ошибаться больно вдвойне. Там проигрывают обычные смертные, а он...

А он и есть обычный человек. В этом-то и заключалась вся проблема.

Он разомкнул веки. Белый потолок. Одинокий точечный светильник. Двадцать два процента батареи на экране телефона.

В дверь внезапно и громко постучали.

Шарль даже не дрогнул.

Стук повторился, а следом из-за плотного полотна донесся глуховатый, слишком знакомый голос:

— Леклер, я знаю, что ты внутри. Свет из-под двери видно.

Макс.

Шарль не то чтобы вздохнул, скорее просто медленно вытолкнул из легких воздух. Делать глубокий вдох было банально лень.

— Открыто, — крикнул он.

За дверью возникла короткая заминка, после чего ручка дернулась вниз. Ферстаппен вошел, перешагнул порог, быстрым взглядом окинул комнату и замер, уставившись на Леклера, растянувшегося на полу. Несколько секунд они молча разглядывали друг друга.

— Ты с дивана свалился, что ли? — наконец поинтересовался Макс.

— Нет.

— А на ковре чего забыл?

— Удобно просто. Мне нравится.

Макс смерил его долгим взглядом, затем перевел взор на застывшего на экране профессора, на полуразряженный телефон, на смятое покрывало. Без лишних слов он прошмыгнул глубже в номер, сгреб со стола телевизионный пульт, задумчиво крутанул его в пальцах и бросил обратно. После чего тяжелым мешком опустился на диван, прямо на то место, где еще полчаса назад лежал Шарль.

— Ты ел сегодня хоть что-то? — спросил Макс, потирая подбородок.

— Ел.

— Что именно?

— ...круассан утром.

— Утром, Шарль. Сейчас восьмой час вечера.

— Ну, значит, больше ничего.

Макс снова посмотрел на него.

— Ясно, — резюмировал Макс. — Заказываю еду.

— Не хочу я есть.

— Я и спрашиваю.

Шарль ничего не ответил и демонстративно уткнулся взглядом в потолок. Краем глаза он видел, как Ферстаппен выудил из кармана собственный смартфон и начал энергично водить пальцем по экрану.

— Ты хоть раз в жизни пользовался доставкой через приложение? — подколол его Шарль.

— Я нет, а вот гугл отлично справляется. Тебе что взять? Пасту, рис, мяса кусок?

— Без разницы.

— Значит, будет паста.

Макс погрузился в процесс. Шарль слушал, как тот что-то неразборчиво бурчит себе под нос по-нидерландски. Наконец щелкнул блокировкой и убрал телефон.

— Минут сорок. Может, тридцать, если курьер не заблудится.

— Угу.

Нависла тишина. Макс умел молчать, будто это самое естественное занятие на свете. В нем вообще не было этой дурацкой привычки заполнять паузы фальшивыми ободрениями, вроде «не бери в голову» или «в воскресенье отыграемся». Он просто сидел на диване и разглядывал паузу на экране ноутбука.

— Это еще кто такой? — Макс кивнул на профессора.

— Лектор. Рассказывает, как люди принимают решения, когда на них все давят.

Макс нахмурился:

— А тебе это зачем?

— Да черт его знает. Попалось в рекомендациях. Сначала просто слушал, потом затянуло.

— И что умного говорит?

— Утверждает, что люди саботируют сами себя на бессознательном уровне.

— Тоже мне открытие, — фыркнул Макс. — Можно было у него дипломатично не учиться.

— А для меня открытие.

Шарль продолжал гипнотизировать белую штукатурку. Макс с дивана изучал его профиль.

— Ты всё еще из-за Монако загоняешься?

— Из-за всего разом.

— А если конкретнее?

Шарль прикрыл глаза. В темноте под веками стало совсем тихо. За окном прорычал какой-то байк, все жили своей привычной, суетливой жизнью, и всем было абсолютно плевать, что один из пилотов Королевских гонок лежит на синтетическом ворсе в номере отеля.

— Я ведь знал, — медленно произнес Шарль, проглатывая слова. — Я еще на первом круге понял, что машина ведет себя не так. На выходе из последнего поворота ее постоянно сносило. Я хотел поменять настройки. Инженер по радио сказал ничего не трогать и держаться базового плана. Я ответил «ок». Проехал и потерял на этом две десятые.

— И почему не изменил, если чувствовал?

— Не знаю.

— Шарль, ты знаешь.

Леклер открыл глаза. Все тот же потолок. Все та же одинокая лампочка. Двадцать один процент заряда.

— Потому что струсил, — тихо сказал Шарль. — Подумал: вдруг они там на телеметрии видят то, чего не чувствую я? Вдруг я сейчас сам все испорчу? Вдруг машина вот-вот зацепится за асфальт, а я влезу со своими правками?

— И как, зацепилась?

— Нет.

— Выходит, ты был прав, а они нет.

— Выходит, я был прав, но предпочёл засунуть свое мнение подальше и промолчать, — Шарль горько ухмыльнулся. — Просто мастер-класс по лидерству.

Макс даже не улыбнулся. Он лишь кивнул, уставившись в противоположную стену:

— Бывает.

— У тебя тоже так бывает? — с нескрываемым скепсисом спросил Шарль.

— Нет.

— Ну еще бы, — буркнул Шарль. — Спасибо, прямо полегчало.

— У меня по-другому мозги замыкает, — спокойно продолжал Макс. — Не так, как у тебя.

— Это как же?

Ферстаппен паузу выдержал со вкусом.

— Я иногда перегибаю. Начинаю орать по радио так, что потом самому тошно это переслушивать. Или лезу в такую щель на обгоне, где шансов один из ста. Иногда проскакиваю, а потом сижу и думаю: «Ну и зачем ты это сделал, идиот». Так что у меня дерьма тоже хватает.

— Это совсем другое.

— Суть одна.

Шарль поднял руку и посмотрел на потолок сквозь растопыренные пальцы. Детская привычка, от которой он так и не отучился: если разглядывать мир через эту импровизированную решетку, он кажется раздробленным на безопасные, маленькие полоски.

— Я больше всего на свете ненавижу этот момент, когда сдаю назад, — тихим, сдавленным голосом признался Шарль. — Когда точно знаю правильный ответ, но предпочитаю промолчать и подождать, пока кто-то другой возьмет ответственность. А потом они ошибаются, и я сижу как дурак со своим «а я ведь так и знал». Знал, да не сказал.

— Так перестань молчать.

— А если в следующий раз я ошибусь?

— Ты только что сам сказал, что в этот раз был прав.

— В этот раз да! А в следующий пролечу. Откуда мне знать заранее?

Макс ничего не ответил. Шарль медленно опустил руку, роняя ее на ковер.

— Звучит как цитата из той дебильной лекции, да?

— Звучит как обычные человеческие загоны, — парировал Макс. — Просто ты почему-то вбил себе в голову, что у тебя их быть не должно.

— Я пилот Феррари, Макс.

— И что с того? Я пилот РэдБулл. И я тоже периодически езжу как полный идиот.

— Что-то я не помню, чтобы ты это признавал на публике.

— А зачем? — искренне удивился Макс. — Это мое личное дерьмо, на кой черт кому-то о нем знать?

Шарль повернул голову на бок. Макс сидел на диване, чуть сутулясь и уперев локти в колени. В нем не было абсолютно никакой торжественности. Никакого сострадания из серии «я пришел спасать душевное состояние соперника».

— Макс, а ты вообще зачем пришел?

— Да Хунг в коридоре с утра пересекся с тобой. Сказал, ты выглядел паршиво.

— Хунг — это ваш механик.

— Ну да.

— И ты приперся ко мне в номер только потому, что механик сказал, что у меня вид ужасный?

— Не совсем, — ровным тоном ответил Макс. — Мне было скучно, я искал, с кем посидеть. А Хунг просто дал наводку, кто сегодня наиболее доступен.

Шарль выдохнул короткий, непроизвольный смешок. Смех вырвался сам собой.

— Ну, хотя бы без соплей. Честно.

— Я всегда честен.

Телефон на ковре снова зажужжал. Шарль косился на экран: Артур прислал очередную глупость. На этот раз мем действительно оказался смешным. Шарль быстро смахнул уведомление.

За окном нестихаемо гудел город. Четверг медленно перетекал в ночь. До приезда курьера с пастой оставалось совсем немного.

— Ты останешься? — спросил он у тёмного силуэта на диване.

— Пасту съем, а там видно будет, — отозвался Макс.

Пальцы Шарля отбивали по полу рваный, бессмысленный ритм. Указательный, средний, безымянный, мизинец. И назад. Синтетический ворс отельного ковра приятно покалывал подушечки, эта колючая, грубая реальность возвращала в тело, вытягивая из бесконечного душного лабиринта собственных мыслей.

Макс следил за движениями его руки с дивана.

— Покричи на меня, — внезапно произнёс он.

Дробь прервалась. Шарль замер.

— Что?

— Начни орать. На меня. Ну же, давай.

Шарль медленно перевёл взгляд с потолка на Макса. Тот сидел, упёршись локтями в колени, с совершенно непроницаемым и серьёзным лицом. Ни капли издевки. И от этого становилось совсем уж не по себе, Макс действительно предлагал это всерьёз.

— Зачем? — тихо спросил Шарль.

— Потому что тебя сейчас разорвёт, — Ферстаппен ткнул пальцем себе в грудину. — Выплесни уже.

— Ты с каких пор в психотерапевты записался?

— Я просто знаю: если копить всё себе, станет только хуже. Давай, ори.

Шарль на секунду задержал взгляд на его лице, а потом снова уставился вверх, на белёсый потолок.

— Я не буду на тебя кричать.

— Это ещё почему?

— Ты ни в чём не виноват.

— Вообще-то я подрезал тебя дохуя раз.

— Это гонки, Макс.

— Покричи.

— Нет.

В номере снова повисла тишина. Шарль возобновил свой механический перебор. Указательный, средний, безымянный... Забытый на столе телефон коротко мигнул, сообщая об остатке заряда. Восемнадцать процентов.

— Ты придурок, — произнёс Шарль.

Макс лишь кивнул:

— Уже лучше. Продолжай.

— Это всё. Я сказал всё, что хотел.

— Не верю. Ты сказал это только для того, чтобы я отвязался.

— А может, я правда так считаю? — Шарль чуток повернул голову. — Может, это именно то, о чём я думаю прямо сейчас? Ты припёрся ко мне в номер, заказал какую-то пасту, о которой я не просил, и теперь требуешь, чтобы я устроил истерику. Это придурочное поведение.

— Паста — отличная идея.

Шарль смежил веки. Под ними разверзлась нейтральная, бархатистая темнота, спасительный вакуум. Он слышал, как шуршит одежда Макса, сменившего позу на диване, слышал своё ровное дыхание и глухой, смазанный гул ночного города за плотными шторами.

Покричать... Как будто эмоциональная разрядка работает по щелчку тумблера. Как будто внутри есть какой-то вентиль: стравил давление и побежал дальше легкой и трусцой. Шарль уже пробовал так. Года три назад, после кошмарного уик-энда, он срывал голос в душевом боксе, включив кипяток на полную мощность, чтобы никто не услышал его воплей. И что? Легче не стало. Стало больно глотать.

— Я не умею кричать, — выдохнул он в темноту.

— Все умеют.

— А я нет. Когда я пытаюсь, мне становится только тошно. Я начинаю думать о том, как глупо выгляжу со стороны, забываю, из-за чего вообще начался весь этот сыр-бор, и в итоге погружаюсь ещё глубже.

Макс замолчал, переваривая услышанное.

— М-да, — вздохнул он наконец. — Ну и сложный же ты кадр, Леклер.

— Знаю.

— Это был не комплимент.

— Я в курсе.

И снова пальцы танцуют по ковру. Вентиляция в углу потолка издавала тоскливое, монотонное гудение, ненавязчивое, но въедливое, как белый шум. Шарлю вдруг стало интересно, сколько пилотов до него лежали на этом самом ковре и слушали эту же вентиляцию. Наверное, десятки. И почти все они потом спокойно засыпали, потому что умели оставлять работу на трассе.

— Ну хоть чуть-чуть, — не отступал Макс. — Я правда не обижусь. Выложи всё.

— Я уже назвал тебя придурком.

— Бездушно назвал. Тихо и без огня.

— Потому что во мне нет никакого огня! — Шарль резко открыл глаза и сел, уставившись на соперника. — Я лежу на этом драном полу и пыжусь понять, почему мне вообще до сих пор не всё равно. Потому что когда тебе всё равно, тебе хотя бы не больно.

Макс не перебивал. Он смотрел прямо и внимательно.

— И мне не всё равно! — Голос Шарля против воли надломился. — Мне никогда, ни на секунду не бывает всё равно! Каждая сессия, каждый круг, каждое интервью, где я обязан натягивать улыбку и лепетать про "отличную работу команды".

— Я знаю, — тихо сказал Макс.

— Да ничего ты не знаешь!

— Знаю. У меня абсолютно то же самое. Просто моя реакция — это злость, а твоя — вот это всё.

— Что "вот это всё"?

— Ложиться на пол и врубать лекции по психологии.

— Это нормальная перегрузка!

— Да я и не говорю, что ненормальная, — пожал плечами Ферстаппен. — Просто у каждого свой способ съехать с катушек.

Шарль снова откинулся назад, уставившись в потолок. Вентилятор гудел на одной ноте, баюкая город.

— Покричи, — вновь уронил Макс.

— Боже... — Шарль прикрыл лицо ладонями. — Ты ведь не отстанешь, да?

— Вообще без шансов.

— Почему тебе так принципиально меня вскрыть?

Пауза затянулась. Макс действительно задумался.

— Потому что ты торчишь в этом номере целый день, — наконец произнёс он. — Ты всё носишь в себе. Вот тут, — он опять указал на грудь. — А я понятия не имею, как заставить тебя выплеснуть это нормальным языком. Ты вообще плачешь иногда?

— Нет.

— Вот именно. Не плачешь, не орёшь, не ешь. Ты что вообще делаешь?

— Лежу на полу, — вздохнул Шарль. — Мне казалось, мы это зафиксировали.

— Это не выход.

— Это мой выход. Мне помогает.

— Серьёзно? Помогает?

Шарль помолчал, разглядывая белую лепнину.

— Нет, — признался он. — Ни черта не помогает. Но другого способа я не придумал.

В комнате установилась тишина. Макс не пытался судорожно заполнить паузу разговорами, и Шарль был за это искренне благодарен. Слов за день и так было избыточно много. Все эти бесконечные, крутящиеся в голове мысли, начавшиеся ещё за утренним круассаном у окна, когда он смотрел на суетливую улицу и думал, почему у всех людей есть нормальная жизнь, а у него нет.

Резкий треск дверного звонка заставил обоих вздрогнуть.

— Паста, — лаконично резюмировал Макс и поднимаясь с дивана.

Шарль слышал, как тот открыл дверь, бросил доставщику отрывистое «Спасибо», и как щелкнул замок. Макс вернулся с двумя бумажными пакетами, бесцеремонно водрузил их на столик и начал выгребать горячие контейнеры.

— Поднимай тело, — скомандовал он. — Пора пожрать.

— Я могу пожрать и на полу.

— На полу вредно для пищеварения, врачи запрещают.

Шарль со вздохом опирался на локти, потом сел. Голова слегка кружилась от резкой смены положения. Преодолевая легкую слабость в затекших ногах, он поднялся и перекочевал на диван, поджав ноги.

Макс без лишних слов вручил ему контейнер и пластиковую вилку. Пенне под густым томатным соусом со свежим базиликом. Простая сытная еда.

Они начали есть. Сначала Шарль ковырял пасту без особого аппетита, но горячая, чуть пересоленная еда быстро разбудила настоятельнее чувство голода. Оказалось, он действительно был истощен.

Макс уплетал свою порцию молча, уставившись в пространство и лишь изредка поглядывая в телефон.

— Вкусно, — разрушил тишину Шарль.

— Я угадал.

Шарль отставил полупустую коробку. За окном гудел ночной мегаполис, перебивая шум кондиционера. Захотелось раздвинуть эти душные гардины, смотреть целый день в потолок было глубочайшей ошибкой. Потолок это тупик, упираясь в который, замыкаешься в себе.

— Макс, — тихо позвал он.

— М?

— Ты правда считаешь, что со мной что-то не так?

Макс неторопливо прожевал, отложил вилку и повернулся к нему.

— Нет, Шарль. Ты просто устал. Такое бывает со всеми.

— У меня это "бывает" уже переросло в систему.

— Ты сам себя в этом убедил.

— У меня есть статистика.

— Только в твоей черепной коробке. В реальности — другие настройки, другая резина, и ты сам уже другой.

— Я точно такой же.

— Нифига, — спокойно возразил Макс. — Ты меняешься каждый день.

Шарль прищурился:

— Ты это в умных книжках вычитал?

— Я это из жизни вынес.

— Звучит крайне наукообразно.

— Леклер.

— Что?

— Доедай пасту.

Они снова погрузились в молчание. Шарль ловил себя на мысли, как это удивительно. Они никогда не были близкими друзьями. Прежде всего они — два хищника на одной трассе, где победа одного неизбежно означает поражение другого. И тем не менее сейчас присутствие Макса казалось единственным лекарством.

Потому что только другой гонщик способнен без лишних слов понять, каково это, сходить с ума на ковре в четверг вечером из-за упущенных сотых в третьем секторе. Мама скажет: «Не переживай, милый». Брат подбодрит: «В следующий раз покажешь им». Друзья предложат забить и расслабиться. Все они желают добра, но ни один не попадает в цель. Потому что жалость сейчас бесполезна.

Шарль расправился с едой и отставил пустой пластиковый бокс. Телефон на столе показал четырнадцать процентов, пора поставить на зарядку. На экране висела стопка уведомлений от семьи, друзей и пресс-службы. Всем им он ответит завтра.

Макс распрямился, сладко потянулся с сухим хрустом в суставах, встал с дивана и одним точным броском отправил пустые контейнеры прямо в мусорное ведро у двери.

— Ложись спать нормально, — скомандовал он, подбирая свой телефон.

— Я и так нормально сижу.

— Ты сгорбился как дед.

— Я вымотан.

— Вот и вали в кровать. Как человек нормальный.

Шарль замер, переводя взгляд на покинутый ноутбук. На замершем экране лектор-психолог всё так же висел на паузе с нелепо открытым ртом. Там, дальше по таймингу, наверняка шли классические советы: глубоко дышите, считайте до десяти, визуализируйте успех. Стандарт. Наверное, кому-то это помогает. Но явно не ему и не сегодняшним вечером.

Макс неожиданно шагнул ближе и коротко, по-медвежьи обнял его за плечи. Шарль на мгновение оцепенел, но тут же почувствовал, как тугой узел где-то глубоко в груди чуть ослаб. Не развязался полностью, но дал сделать первый за день глубокий вдох.

Макс разжал руки и пошёл к выходу.

Шарль окинул его взглядом. Простая мятая футболка. Простые скинни.

— Спасибо, — тихо сказал Шарль.

— За пасту?

— За всё, Макс.

Ферстаппен лишь неопределенно пожал плечами, будто сделанное не стоило ни малейшего внимания.

— Шторы раздвинь и окно открой, — добавил он, взявшись за дверную ручку. — Духота тут у тебя невыносимая.

И вышел.

Дверь защёлкнулась с тихим кликом. Шарль посидел еще с минуту, ощущая, как комната наполняется тишиной. Затем поднялся, подошёл к окну и в один быстрый жест раздвинул тяжелые портьеры.

Город дышал ночным теплом. Внизу снували редкие машины, горели витрины, где-то вдалеке слышался беззаботный смех. Бархатное темно-синее небо было подсвечено снизу морем городских огней. Звёзд видно не было, но они были и не нужны.

Шарль долго смотрел вниз на этот живой, движущийся мир.

Затем повернулся, взял ноутбук со стола и перенёс его на широкую, мягкую кровать. Лёг поверх покрывала. Забытый лектор с экрана всё так же молча ждал продолжения.

Шарль кликнул по клавише и нажал «плей».