Приструнить добермана⛓️ часть 4

По возвращению домой после столь уютных и прекрасных выходных у своего возлюбленного омеги, Чонгук и не думал, что родители встретят его с такой особой радостью и плохо скрываемым интересом. Он наивно улыбается им, хотя и чувствует нечто подозрительное, пока те накладывают ему покушать и нервно суетятся, нелепо сталкиваясь и странно переглядываясь. 

Они рано стали родителями и сейчас находятся в рассвете своих лет. Чон Вухён, его папа, действительно очень красивый омега, любящий и заботливый, хотя и довольно пылкий, со стальным характером. А отец, Чон Хонга, всегда напоминал медвежонка: большой, добрый и мягкий, не чающий души в своих родных. И вообще Чонгук всегда шутил, что главный в их семье это именно папа. Хотя иногда казалось, что это вовсе не шутка.

— Ну и-и-и? — ласково растягивает Вухён, разместившись напротив сына и подперев руками, обрамленными кольцами и браслетами, подбородок. 

— М? — с набитым ртом мычит тот.

— Как всё прошло? — с явно интересующейся интонацией спрашивает, не сводя с него пристального взгляда.

— Всё отлично, классные выходные, — кратко бросает Чонгук, не желая вдаваться в подробности, хотя сердце приятно ёкнуло и растеклось в чувствах от упоминаний проведенного времени с Чимином. 

— Это чудесно! — искренне восклицает омега, отпивая чай, пока его супруг сидит тихонечко за своим местом во главе стола и делает вид, что очень занят разглядыванием тёмного экрана в телефоне, при этом внимательно слушая. — А скажи… всё ли прошло хорошо? То есть, я хотел спросить, всё ли у вас получилось? Чонгуки, ты ведь уже такой взрослый, а мы с тобой толком не говорили о таких вещах…

— А? Каких вещах, ты чего? — выразительно изгибает бровь Чонгук, переводя глаза с одного родителя на другого, начиная догадываться. 

— Милый, в этом нет ничего постыдного, ты можешь поделиться с нами, ведь у отца ты уже про это спрашивал, — с теплотой улыбается омега, а бедный Чонгук чуть не со стула не падает. 

Он тут же вспыхивает, вскидывает брови и глаза округляет, не веряще глядя на закашлявшегося отца, неловко поправляющего очки.

— Я же просил никому не говорить! — Чонгук жалобным тоном громко возмущается, готовый сгореть от стыда.

— Э-это же папа, у меня от нет и не может быть секретов! — в ответ защищается в виноватом тоне альфа. — Я так переживал за тебя, что не мог не поделиться своим волнением с ним.

Чонгук постыдно закрывает пылающее лицо, потому что мало того, что ему понадобилось столько смелости, чтобы подойти с этим к отцу, так теперь ещё и папа знает о том, что их сын спрашивал: «А когда альфа понимает, что готов заняться этим самым делом с омегой? Когда не рано делать это в отношениях? Не посчитает ли его омега, что его будто используют и у альфы только это и на уме? А когда ты понял, что… ну… ты и папа… можете перейти на другой уровень отношений?» 

— Я, конечно, ранен в самое сердце, что ты не спросил это всё у меня! — охает Вухён и кладёт свою руку поверх руки сына, нежно улыбаясь. — Милый мой, я бы тебе всё-всё рассказал, ведь это именно я намекнул нашему папочке о первом разе…

— Намекнул? — вскидывает брови альфа, фыркнув. — Да ты буквально накинулся на меня, раздел и…

— Сомневаюсь, что хочу слышать детали, — кривится Чонгук и тяжело вздыхает. — Я понял: папа крутой и главный ещё с того времени. 

— Просто я уже тогда любил его так сильно, что не мог перечить ему, — Хонга растягивает губы в улыбке, а его муж тает от этого, не может сдержаться и подлетает к нему, чтобы обнять, в то время как альфа тихим шепотом проговаривает, глядя на сына: — На самом деле, я просто уже тогда боялся его…

— Дурак, — пыхтит омега и во время объятий даёт ему подзатыльник, а после целует в макушку.

Отец усмехается и обвивает рукой его талию, требовательно притягивая ещё ближе к себе. И пока они смотрят друг на друга влюбленными глазами,  Чонгук невольно задумывается о Чимине, ловя себя на мысли, что хотел бы, чтобы лет через двадцать они были такими же. 

— Так что, ты переспал со своим омегой? — слишко резко, слишко прямо, слишком непринужденно спрашивает папа, и Чонгук давится салатом.

Он кашляет, щёки краснеют ещё больше, а расширенные глаза неотрывно смотрят на родителей в смешанных чувствах, преобладает в которых смущение и стыд. Врать им он не намерен, тем более папе соврать никогда бы не смог — в этом может понять отца. Он собирается с решительностью, отпивает воду и прочищает горло, делая глубокий вздох, чтобы также прямо заявить… 

— Нет. 

— Нет? — неуверенно повторяет Вухён, думая, что ему послышалось.

— Мы ещё не переспали, пап, — пожимает плечами юный альфа, быстро расслабившись из-за воспоминаний о том, как чудесно он провёл время с Чимином, как хорошо им было просто находиться друг с другом. 

— Ох, сынок, — жалостливо ломает брови родитель, глубоко вздыхая, а затем вдруг достает из заднего кармана маленький кошелек, доставая оттуда купюру и протягивая хмыкнувшему супругу. 

И от этого вытягивается в изумлении лицо Чонгука, который раскрывает и закрывает рот, указывая пальцем на одного и другого. 

— Ну и не переживай, Чонгук~и, всему своё время, — спокойно проговаривает отец, пряча деньги. 

— Какие же вы противные! — восклицает юный альфа, не веряще прикрывая рот ладонью, всё ещё метая взгляд по ним двоим. — Вы же правда сделали ставку на это… стойте, — он вдруг, встрепенувшись, кое-что осознаёт и прищуривается. — Отец, а почему это ты выиграл? 

— А… ну… — неловко мнётся тот, нервно улыбаясь и ища помощи в хмыкнувшем супруге, который деловито складывает руки на груди. — Сына, я просто увидел в тебе себя и понял, что на эти выходные ты не сможешь это сделать. 

— Предатель, — с обиженным фырканьем пыхтит Чонгук, закатив глаза. — Вот папа поверил в меня! 

— И проиграл, — хихикает Вухён, пожимая плечами, а затем подбегает к надувшемуся сыну и обнимает его, чмокнув в лоб. — Ну не дуйся, папочка верно сказал, что всему своё время. Я просто всегда верю в тебя, каким бы взрослым ты не был, для меня ты всё равно останешься моим маленьким альфой!

Наконец погода радует тёплым воздухом и приятными лучами солнца — то, что надо после затяжной зимы и холодной ранней весны. На территории университетского кампуса как никогда оживленно, и Чимин не исключение, тоже сидит за деревянным столиком на улице, наслаждаясь погодой за стаканчиком кофе и компьютером. Учёба учёбой, но работа — основное, и её надо обязательно выполнить. Хотя и взгляд всё равно рассеянно раз за разом цепляется за проходящих студентов, просто прогуливающихся или учащихся, смеющихся, дурачащихся или милых парочек, воркующих друг с другом. А затем вдруг замечает вдалеке альфу, с ухмылкой делающего затяжку в компании одногруппников, и что-то внутри дрогнет. Сердце пропускает удар, забивается быстрее и живот приятно скручивает, а губы невольно хотят расплыться в улыбке — Чимин точно никогда прежде не испытывал подобных чувств, что даже от вида любимого всё нутро оживает и расцветает. 

Чонгук действительно уже так мужественно красив для своих лет, что страшно представить, что будет дальше: если он уже сводит Чимина с ума, то тот не представляет, как сможет выдержать его в дальнейшем. Он подпирает рукой голову и мечтательно смотрит на фигуру парня в свободных джинсах и обтягивающей футболке, стряхивающего с зажатой меж длинных пальцев сигареты пепел. Его взгляд скучающий и слегка надменный, выражение лица дерзко ухмыляющееся, что присуще ему и делает его особенно привлекательным, он кажется таким холодным и дерзким, таким сексуальным, не побоясь этого слова, как считает омега. Он разговаривает с ребятами о чём-то непринужденном, пока они заканчивают курить и направляются как раз в сторону зоны отдыха студентов.

И стоит Чонгуку случайно найти глазами одно единственного омегу, как он в ту же секунду весь меняется: лицо светлеет, в глазах вспыхивает яркий блеск нежности, улыбка становится тёплой и широкой. Чимин вновь представляет себе его в виде очаровательного щенка, радостно завилявшего хвостиком, запищавшего и подпрыгивающего при виде любимого человека. Чонгук даже не удосуживается попрощаться с одногруппниками, вприпрыжку побежав к засмеявшемуся омеге, махнувшему ему уже издалека. 

— Хё-ё-ён! — сладостно тянет тот, заключая старшего в крепкие объятия, во все легкие вдыхая его запах и расслабляясь. — Я так соскучился.

— Мы не виделись всего двое суток, — ещё раз хихикает Чимин, поглаживая его по спине.

— Целых двое суток! Ещё немного, и я не выдержу и поселюсь на коврике под твоей дверью, — хитро прищуривается тот, чуть отстранившись, только чтобы накрыть его губы своими и слиться в мягком поцелуе. 

И после, чтобы не мешать омеге закончить работу, Чонгук просто укладывается рядом на скамейке, но умещает голову на его бедре. Волосы периодически перебирают ласковые пальцы, а солнце так хорошо припекает, что альфа даже начинает дремать, окутанный столь безмятежной и блаженной атмосферой.

— О, Пак Чимин, привет! — внезапно раздается до раздражения знакомый, любезный голос. — Ты чего здесь один? Не желаешь со мной пообедать? 

Растерявшийся Чимин и ответить ничего не успевает на появившегося из ниоткуда преподавателя Ли Сонха, того самого, что в первый день на новом месте попытался подбить к нему клин, как Чонгук резко выпрямляется, показавшись из-под стола. Его волосы растрепанны от лежания на бедре омеги, взгляд многословный: угрожающий и раздраженный, и от него всего исходит предупреждающая аура, совсем не такая, какая была какое-то время назад. Но Чимин спокойно приобнимает его, возвращая невозмутимое выражение лица, отчётливая проговаривая:

— Я не один, а со своим парнем, и с ним же буду обедать. 

— Понял, конечно, не буду мешать, — мужчина странно смотрит то на одного, то на другого, а затем желает им хорошего дня и уходит. 

— Не надо так остро реагировать на каждого, кто будет ко мне подходить, —вздыхает омега, отпуская было Чона, который сам сразу же обвивает его талию руками.

— Я не на каждого так реагирую, только на него, — фыркнув, тот утыкается лбом в его плечо.

— Чонгук~а, мы же уже обсуждали это…

— Я знаю, да, и я не ревную, не сомневаюсь в себе: мне просто не нравится этот тип. 

И омега никак не может ему здесь что-то сказать в противовес, только молча соглашается с его словами, ведь действительно что-то было такое отталкивающее и неприятное в этом мужчине и что раскрылось спустя несколько дней. 

Чимин случайно задержался в одной аудитории после своей профильной пары, не заметив её опустошения и того, что место за профессорским столом занял уже другой преподаватель. И, как на зло, им оказался Ли Сонха, дружелюбно поприветствовавший наспех собирающего вещи студента.

— Ты же на магистратуре, да? Тебе двадцать пять?

— Двадцать шесть, — нехотя отвечает омега, уже проходя мимо учительского стола в сторону выхода, как следующая фраза заставляет его замереть на месте.

— Когда твой парень будет в твоём возрасте, тебе будет за тридцать: думаешь, он не захочет попробовать что-то новое, что-то ещё, помимо одного и того же тела на протяжении всей своей молодости? — в голосе мужчины были нотки издевки и боли словно из личного опыта. — Да даже через пару лет, когда он будет заканчивать университет, он уже будет взрослее, чем сейчас, с другими мыслями, взглядами, чувствами: неужели, тебе хочется тратить себя и своё время на мальчишку, который и на ногах самостоятельно стоять не может? 

Сначала сердце Чимина предательски сжимается от обидных и тревожных слов, что не раз раньше звучали в собственной же голове и сеяли сомнения и страхи. Конечно, он много думал про это, конечно, никто ни в чём не может быть уверен наверняка, даже не взирая на разницу в возрасте, ведь жизнь — штука сложная и непредсказуемая, но… Как вдруг омега чувствует, как оба его запястья берут в свои шершавые и неприятные ладони, а его самого, опешившего от его слов и от такой дерзости, прижимают к стене, продолжая:

— Неужели, ты не хочешь видеть и чувствовать рядом с собой на самом деле достойного и зрелого альфу? Опытного и состоявшегося, уже повидавшего жизнь и без трудностей взросления? Кого-то взрослого, подходящего тебе…

И в Чимине резко вспыхивает настолько сильная, действительно оправданная злость, подпитываемая уверенностью в себе, в своем выборе и своих искренних чувствах, что он чуть ли не с рыком вырывается и отпихивает от себя мужчине, влепив ему мощную пощёчину.

— Да как ты смеешь!? — он рычит сквозь сжатые зубы, нагло перейдя на неформальность от возмущения и злости. — Это мой выбор, это мои чувства, и если тебе так интересно, то да, я хочу тратить на этого альфу всего себя, я хочу быть с ним несмотря ни на что, я хочу быть его опорой, если он не может самостоятельно стоять на ногах, я хочу быть его первым во всём и я слишком эгоистичен, но хочу быть и его последним. Мне плевать, что думают такие жалкие, обиженные на жизнь альфы, вроде тебя, считающие возраст показателем зрелости и достоинства — у тебя от этого ничего нет. Мой парень самый достойный из всех, он самый очаровательный и заботливый, самый лучший, и пусть он ещё взрослеет, пусть у него меняются взгляды и мысли, но я знаю, что это всё в нём точно останется. 

Чимин говорит искренне, от всего своего сердца, в котором так сильно лелеет Чонгука, голос его твёрдый, но в то же время упоминает любимого с ласковым теплом. И он быстро подходит к обомлевшему мужчине, хватает его одной рукой за рубашку и встряхивает, испепеляя его говорящим самого за себя взглядом.

— Я скажу в последний раз: ещё раз ты посмеешь приблизиться ко мне или к Чонгуку, попытаешься флиртовать со мной или ещё хуже, делать то, что не входит в рамки преподавания, то я не ручаюсь за то, что с тобой будет. Запомни, что я верен своему мальчику и буду с ним до конца. 

Он с отвращением отпускает его, небрежно оттолкнув, и резкими шагами выходит из аудитории. На эмоциях громко хлопает бедной дверью и делает судорожный вздох, чтобы успокоиться. Как вдруг слышит со стороны тихое шмыганье носом и тут же поворачивает голову, замерев в один миг вместе с сердцебиением.

Потому что там, прямо у ранее приоткрытой двери аудитории, прижавшись к стене, стоит Чонгук, слышавший абсолютно весь разговор. Его такие большие, круглые и глубокие глаза наполнены влагой слёз, что скатывались по щекам, брови надломлены домиком, а губы разомкнуты в попытке то ли оправдаться, то ли что-то сказать. Его сердце разрывается от любви, заполонившей всё его нутро, к этому потрясающему омеге, оно изнывает от того, что не может достаточно выразить все свои чувства к нему. Выразить все те эмоции, что пропустили его будто через мясорубку, когда сначала он болезненно слушал слова другого альфы, а после настоящим ураганом из счастья и преданности, любви и поддержки нахлынули на него от ответа Чимина. 

— Чонгук? — растерянно хрипит тот, не представляя, как реагировать на его слёзы, от которых сердце стягивается в комочек, и он просто подлетает к нему, взяв его лицо в свои ладони и большими пальцами вытирая влажные дорожки, догадавшись о том, что альфа всё слышал.

— Я… я так сильно люблю тебя, хён, — с кристальной искренностью проговаривает Чон, гулко сглатывая. — Я не изменюсь, правда, я буду становится только лучше и сильнее для тебя, я сделаю тебя самым счастливым и любимым, и ты никогда не пожалеешь о том, что выбрал меня, обещаю тебе. И я б-больше не буду такой размазнёй и плаксой, честно, — всхлипывает ещё сильнее на этот раз от собственной слабости из-за того, что растрогался от чувств к омеге. — Я стану настоящим взрослым доберманом, таким сильным физически и морально, что тебе не придётся больше ни успокаивать меня, ни воспитывать.

У Чимина же самого на глазах наворачиваются трогательные слёзы, в горле скапливается такой же слезный ком и душа обласкана этой любовью. Он ещё раз вытирает его слёзы, а затем, встав на носочки и чуть склонив альфу, сцеловывает их, приговаривая:

— Я верю тебе, малыш, каждому твоему слову, но не забывай, что полюбил-то я именно вредного, бурчащего и плаксивого щеночка, и буду любить его всегда.

Чонгук больше не может совладать с собой и заключает его в крепкие объятия, сразу же уводя его в чувственный поцелуй, и после ещё долго-долго обнимал, прижимая к себе.