Пристань. Дневник А.

Мордехай Кауфман (Алхимик)

Пока бабочка может летать, совершенно неважно, насколько изношены ее крылья. А если бабочка не может летать, бабочки больше нет, вот и все.

Виктор Пелевин

В отдел натальной маршрутизации я прибыл за десять минут до назначенного времени. Когда я зашел в кабинет, там никого не было. Голос из динамиков велел мне пройти к креслу и приготовиться к погружению: я так и сделал. Погружение прошло гладко, когда я открыл глаза, передо мной тянулась бесконечная железнодорожная насыпь. Я пошел вперед вдоль рельс, пока не почувствовал, что иду не один.

Я узнал его по запаху псины и табака. По хриплому смешку и прихрамыванию на левую ногу (прострелили в той мясорубке в квадрате Д2?).

– Привет, Алхимик.

– Здравствуй, Бродяга. Я в последний раз.

– Уверен?

– Да. Меня развоплощают. Это последнее погружение. Дай закурить.

Ничего Особенного захохотал, но спички и сигарету протянул. Добавил сочувственно:

– Как обычно, да? Ни говна, ни ложки? Держи.

– Где я?

– В Пристани.

– Это место, куда…

– …посылают боевых магов, как отработанный материал? Брось, старина. Помнишь мою несчастную левую ногу? Я же погиб тогда, в Д2. Мне попали в сердце. Онейротоксин. А ногу я сломал на гражданке двумя годами раньше.

– Но почему я…

– … помню тебя живым? Он меня создал заново здесь.

– Кто?

– Тот, кто сейчас ходит по Пристани и считает себя Алхимиком.

– Но Алхимик – я.

– Я знаю. То есть, твои же собственные воспоминания, скормленные твоему воспитаннику, знают. А ты больше не Алхимик. Мы идем к Смотрителю, тебе выдадут новую натальную карту.

– Ловко вы, гады, – я сплюнул себе под ноги, – Прикинулись моим боевым товарищем, да? Написали программу?

Я схватил лже-Бродягу за грудки и начал трясти. Он улыбнулся своими щербатыми зубами, как настоящий, моргнул своим единственным живым правым глазом и сказал:

– У Принцессы был член в двадцать сантиметров, белые волосы и голубые глаза. Все девки его. А капризы все равно как у кисейной барышни. Помнишь, как ты его тащил на своей спине? “Ах, у меня редкий вид быстрой онкологии, я умру”, – передразнил он Принцессины интонации. Он и правда был невыносим, когда болел. – А ведь у него была обычная крапивница. Одна таблетка супрастина, и всё прошло.

Я перестал его трясти. Отпустил.

– Я мог это написать в дневнике.

– Ладно. Дебора подарила тебе амулет, на нем была руна Кана, а когда ты его похоронил, ты такую же себе сделал на щиколотке правой ноги. Шрам.

– Ты не можешь этого знать…

– Но Элизиум тоже не может. Ты ничего не писал про Дебору после ее смерти. Пойдем.

Некоторое время мы шли молча. Пейзаж не менялся. Рельсы, насыпь, закат. Или рассвет? Я подумал, что если это программа Элизиума, то очень тупая, и мне надоело играть в это.

– Скажите, уважаемый Центр, обязательно вытрясать из меня перед смертью все дерьмо? – сказал я, обращаясь как бы к щебенке, но Ничего Особенного, конечно, услышал.

– Ты не понимаешь, – сказал он грустно, – Этот парень, твой Фредерик, из ОБМ. Это второй шанс. 

– Серьезно? – пришло мое время нервно смеяться, – Орден Боевых Магов – это байки, Бродяга. Детские сказки. Он уничтожен много веков назад. Кто верит, что Орден жив? Городские сумасшедшие?

– Именно поэтому мы сейчас идем к его представителю за новой картой для тебя, – заржал этот тип смехом того самого Бродяги, – ну все, Станция. Дальше я не поеду.

Я понял, что вот сейчас останусь один. Что он исчезнет, а я поеду умирать. Я больше никогда не увижу Бродягу.

Плевать на все правила Элизиума. Сейчас он меня убивает. Я больше не играю. Я повернулся к псу, в которого, конечно, перекинулся Ничего Особенного.

– Бродяга, – сказал я ему, глядя в глаза, – мне очень хочется верить, что это ты. Скажи что-нибудь, что можем знать только мы с тобой, но не знает и не может знать Элизиум.

Я мог бы спросить про Орден, но мне было плевать на эти замшелые легенды. Ордена нет, это все знают. Как бы в детстве мы не играли в то, что он есть, что придут добрые дяди и тети и заберут нас от злых...

Мы с Бродягой выросли в одном интернате, в одной комнате. Мы прошли все. Я каждый раз вынужден вспоминать, что он погиб в Д2, а я остался жить. А должно было быть все наоборот. Он пошел в моих доспехах, он встал тогда на мое место… Я закрыл глаза. Когда открыл, он снова стоял передо мной человеком. Так говорить удобнее, видимо. Или программа…

– У твоего погружного кресла шатается левый подлокотник. А на твое место я полез, чтобы узнать, что у тебя стоит на экране приветствия во время погружения в глубокий Л.О.Р.К. Заставку видишь только ты. Я, между прочим, пиво тогда проспорил! И не отдал! Потому что сдох как собака! – Бродяга заржал своей шутке.

– Ну и что у меня там стоит? – спросил я, чувствуя, как теряю контроль за дыханием. Задохнусь – до свидания, и очень глупо.

– “Я дышу глубоко и без страха” – процитировал Бродяга, – Так, дыши давай.

Но я не мог. Воздух в легкие не заталкивался.

– Есть хрупкий, рукотворный рай в объятьях двух влюбленных…, – начал нараспев оборотень.

– Чтоооооо? – я заорал и врезал ему по носу. Конечно, чтобы заорать, надо было вдохнуть. Я и вдохнул. А потом врезал. Эта сучья псиная полукровка читала мои стихи!

“Конечно, он все читал, Алхимик. А то и ей пересказывал во время случек”, – мысленно сказал я себе, – “Какая нахрен может быть личная жизнь в казарме, в которой ты вырос. Вы оба выросли”.

У Бродяги из носа пошла настоящая кровь. Я тяжело дышал. Он смеялся.

– Я не дам тебе здесь задохнуться. А Янка была самолюбивой сволочью, и никогда тебя не любила. Звезда – ….., – он сплюнул. – Забудь.

Забудешь такую. Яна с позывным Звезда, лучшая из лучших. Первая красавица курса. Парни выстраивались в очередь, где там мне, толстому коротышке с горбатым носом. Она никому не отказывала, кроме меня. Демонстративно.

Бродяга презрительно рифмовал к ее позывному другое существительное, из древнерусского мата.

Я не осуждал Яну. Чего ждать? Всем было понятно, что следующий рейс может стать последним. Ей было двадцать, и я видел, во что ее превратили тогда. Она смогла вынырнуть из погружения, но лучше бы не смогла. Я дежурил в санчасти в ту ночь. Онейротоксин вводил ей я сам.

– Misericordia, – тихо сказал Бродяга, – ты был ее Крестным. Мертвая Вода.

Крестный Смерти. Тот, кто добивает боевого мага Элизиума. Тогда нас толком не лечили. Боевой маг не может быть бывшим, либо он здоров, либо может вернуться в строй, либо мертв. Если бабочка больше не может летать, ее больше нет.

Мертвую Воду официально изобретут на два года позже. Но я ввел Звезде именно ее. Она не могла прийти в сознание, просто не могла, но мне до сих пор кажется, что она очень осмысленно поглядела на меня. Узнала. Попыталась улыбнуться. Моргнула, скатились две слезы по обе стороны ее абсолютно черных глаз. Даже белки черные, это всех восхищало. Потом глаза эти закрылись навсегда.

Я придумываю. Это просто действие Мертвой Воды. Забудь.

– Я тебе верю. Что дальше?

– Дальше ты пойдешь один, и запишешь все, что здесь с тобой произойдет. Ничего не пропуская.

Потом он исчез. А я остался на Станции, видимо, ждать поезда? Поезд приехал мгновенно, вынырнул из-за поворота, будто ждал конца нашего разговора. Остановился.

Ого! "Сапсан" XXI века, живая копия картинки из моей детской энциклопедии.

Я быстро зашел в вагон, сел на свободное место и спросил вслух:

– В Москву или в Питер?

– Пристань, – ответил мне незнакомый голос.

Поезд тронулся.