Природа отцов

Впервые за долгое время мы с Зазнобой остались наедине друг с другом. Дети на лето в деревне, а до отпуска нам далеко. В это время наши ужины проходят тоскливо и непривычно. Мне уже и не вспомнить, как мы жили без детей – без смеха, крика, драк, шуток и постоянной занятости. И тишина, что была у нас редким гостем, теперь на долгие месяцы получила в нашем доме постоянную прописку. Только телевизор тихо шепчет сухими новостями, позабыв о когда-то беспрерывных динозаврах, Смешариках и трех котах.

Поскольку Зазноба занята Ватсапом, ужин готовлю я. Мясо и макароны – нет желания творить и быть оригинальным. Мясо жарится, макароны варятся. Из приправы – банальные лук, чеснок и соль.

Пока точу нож, приходят воспоминания тех времен, когда я был волонтером в библиотеке для инвалидов. Мы читали книги и газеты инвалидам по зрению, лежачим в больницах и иногда детям. Вспомнился мне и Дима, 24-летний парень с ДЦП, и то обещание, что я ему когда-то давал.

Димка был один из тех на кого было просто больно смотреть - непропорционально маленький, большая голова на тонкой шее, слабые, маленькие, неестественно выкрученные руки и ноги свисали со старой инвалидной коляски. И я понимал почему отправили к нему именно меня - другие волонтеры не могли долго выдержать его вид.

Дима очень любил Лермонтова, и мы разучивали «Белеет парус одинокий…», а на следующий день он все забывал, просто забывал и не мог вспомнить. И мы начинали сначала: «Белеет парус одинокий…». И так изо дня в день, почти месяц: «Белеет парус одинокий…»

Когда он уставал вспоминать, я рассказывал ему о своих приключениях, о горах, о людях, которые там живут, как служил, как прыгал с парашютом, как любил. А он временами смеялся, точнее смеяться он физиологически не мог, он утробно клокотал – словно маленький ребенок кашляет. Но чем больше я рассказывал, тем больше он становился угрюмее, взгляд становился тяжелее.

И вот, когда он смог вспомнить последнюю строчку, он попросил меня больше не приходить. И я спросил: «Почему?», а он ответил: «Не теряй время…»

И с тех пор я изо всех сил пытаюсь не терять время. Димка бы на моем месте точно не терял: он бы, во все горло смеясь, бегал по улицам и целовал девчонок, декламировал бы Лермонтова на площади Ленина, карабкался бы в гору под проливным дождем, научился бы играть Хендрикса на гитаре, точно отправился бы в путешествие на большущем корабле, завел бы семью и вовсю нянчился бы с детьми.

Думаю, он отчаянно не понимал, почему я, имея крепкие руки и сильные ноги, не делаю всего того, чего лишен он.

С тех пор утекло много времени.

Гляжу, как жарится мясо; тут, весело щебеча в телефон, выбежала Зазноба. Смотрю ей в след. Как странно – совсем женщина. Куда-то незаметно исчезла та девчушка в зеленом пуховичке и шапочке с помпонами. Она вышла за меня замуж, когда была совсем, по сути, ребенком, а сейчас посмотрите на неё: работа в большой компании, подружки-коллеги, строгие юбки, лакированные ботинки, свои деньги, водительские права и больше никаких красных кед с рваными майками.

И только когда нет детей, я отчетливее начинаю понимать, как мы далеки друг от друга. Зазноба расцвела в прекрасную и остроумную женщину, сложила свой круг интересов, который с моим ну никак не хочет пересекаться. Там нет места для Хэмингуэя с Буковски, водке с портвейном, старой и некрасивой музыке, а главное, там нет места для моей заботы.

О Зазнобе больше не надо заботиться так, как я это делал раньше. Сейчас моя забота сводится к починке-заправке автомобиля и перетаскиванию тяжелых бутылей с водой. Ей уже не так остро нужны мои советы, мое одобрение, моя поддержка, как это было раньше. И внутри от этого невероятно щемящая пустота.

Заливая макароны в кипящую воду, чувствую, как во мне кроется неосознанная обида. В её жизни для меня все меньше места, все меньше пространства для моих мыслей. Где-то потеряно чувство своей неразделимой собственности на Зазнобу, и вязкое, кислое одиночество стоит на пороге. Она совсем выросла. Непререкаемый авторитет мой, пошатнувшись, растворился, как песочный замок в набегающей волне, оставив после себя глупую ревность.

Накрываю на стол.

– Тебе чай налить?

– Гринуля, ты чего...? Я ж на диете.

– Блин.

Вот и дожили: ем один, совсем как тогда, когда начинал писать эту книжку.

И вот, вконец опечалившись и хмуро загребая разваренные макароны ложкой, я про себя мечтаю хоть на мгновение вернуть ту девчушку с большими наивными глазками, чтоб заполнить её своей заботой и мыслями, которые теперь некуда девать. А она, как будто почувствовав, невзначай вдруг посмотрела на меня и, улыбнувшись, подмигнула, совсем как много лет назад.

И тут я осознаю, что былого уже не вернешь, и она – первая в списке моих невосполнимых потерь. Дальше также отдалятся от меня Лисичка, Медведь и Монстра. Им больше не нужны будут сказки на ночь, не нужна будет моя некрасивая музыка с пыльными книжками, и забота о них будет сводиться к тому, чтобы помочь продержаться до зарплаты. Они ведь тоже вырастут в прекрасных и остроумных людей, а я буду тихо гордиться ими… потому что я смирюсь, и мне больше ничего не останется, как смотреть им в след с робкой надеждой, что они смогут больше, чем их старый папа. Ведь они навсегда останутся огромной частью моей маленькой жизни, моей любовью, моей нежностью, моим самым невероятным приключением в жизни.

И, рано или поздно, наступит тот день, когда я скажу им: «Не теряйте на меня время...», закурю на крылечке и, глядя на теплый августовский закат, буду ждать внуков также, как я сейчас жду детей. Чтоб отдать свою заботу тем, кому она будет нужна, чтоб не чувствовать себя одиноким. Наверное, такова природа отцов, они обязаны о ком-нибудь заботиться.