Припадок

Всю ночь до следующего вечера пролежал Эрван в лихорадке; он дрожал с ног до головы, устремив бездвижные глаза в потолок, глухой, немой, слепой, опустошенный. Живое покинуло его тело, он забыл про голод и жажду. Он лежал, как труп. То, чему он посвятил существование, покинуло его в долю секунды; то, что поддерживало в нем огонь, разом потушило искру. Если Эрван чувствовал что-то, то лишь стремительное падение.

Что ж, Мари больше его не любит. Всему виной этот республиканец. Он, несомненно, скоро отчалит. Верно, забудет Мари, как только покинет деревню, заведет такие же губительные романы в других местах. Чего ему это стоит? Одно слово — солдат. Одинаковые они все.

А что же Мари? Забудет ли его она? Как скоро Эрван вновь обретет прежние права? И обретет ли? Наплакавшись вдоволь, будет ли она снова его любить, или сохранит память о том, кто не пролил о ней ни единой слезы?

Эрван не знал ответов. Грудь его выжгли сомнения, сам он ощущал себя горящей головней. Разные чувства обуревали его: он то вздрагивал, переворачивался на бок, поджимая ноги, и всхлипывал, то опрокидывался на спину, раскинув руки, и застывал, погружаясь в забытье. В таком состоянии он провел почти сутки.

Брюно, не догадываясь о положении Эрвана, ждал его утром. Ему казалось правильным спросить хозяина: «Что, собственно, происходит?» Отнюдь не с претензией, а из человеколюбия: возможно, полагал Брюно, Эрван переживает какое-нибудь горе в данный момент, или у него возникли проблемы. Брюно не замедлил бы помочь. Однако Эрван не покидал второго этажа и не подавал никаких признаков жизни, так что Брюно засомневался: по-настоящему ли он застал его возвращение, или то был сон?

Ближе к обеду, когда лежать уже не представлялось возможным, Брюно вышел на улицу. На пороге его едва не сбил с ног парнишка.

— Ой! — воскликнул он, потерев ушибленный лоб. — А вы не Брюно Фонтенель, случаем?

— Да, это я.

— Вам письмо.

Мальчишка протянул ему конверт, который тут же был распечатан. Уходить он будто не собирался: чесал затылок, ковырял землю носком деревянного сабо.

— Прости, заплатить нечем, — сказал Брюно и встретил волну возмущения:

— Я прошел два лье! Это хуже обмана, месье. Не из любви к путешествиям я шел в такую даль, мне нужны деньги.

От гнева лицо парнишки порозовело; в прочем, Брюно не мог осудить его за вспыльчивость, он прекрасно понимал его досаду. Найдя в конверте деньги, переданные дядей, он отдал небольшую их часть юному почтальону, и тот удалился не попрощавшись.

Брюно внимательно прочитал письмо, постоял с минуту в раздумье и зашел в дом. На тумбе у стола он оставил деньги, написав на клочке бумаги, что десять су отданы почтальону, затем собрал все свои вещи и ушел.

С наступлением сумерек Эрван пошевелился. Он медленно сел. Двигался он с осторожностью, словно испытывая каждую часть тела. Поднявшись, он шатаясь приблизился к сундуку. Глаза его отупели, охваченные болезнью. Открыв сундук, Эрван не думая заткнул за пояс клинок, затем достал его, удивлённо разглядывая как впервый раз чернеющее в темноте лезвие, и снова спрятал у себя. Мысли оставили его, он повиновался каким-то странным приказам со дна его разума, как безвольная щепка повинуется течению реки.

«Пойти к ней!» – стучало у него в висках, он бросался было на первый этаж и замирал. – «Зачем? Она прогонит меня»

Возвратясь к распахнутому сундуку, Эрван вынул оттуда свадебное платье и долго всматривался в кружева, в складки, оживляя воображение, представляя Мари в этом наряде. Она казалась бы королевой, и Эрван не замедлил бы сделать для нее и корону. Но зачем?.. Гнев охватил его, и он едва не разорвал платье, как тело его согнулось в судороге; он подбирал ткань с пола, комкал и прижимал к себе, поглаживая.

– Моя, моя... – шептал он, и глаза его рассеянно бегали. – Она только моя.

Бережно уложив платье в сундук, Эрван внезапно разразился диким припадочным смехом. Сжав голову, он мерил комнату шагами.

– Да, она моя!! Принадлежит мне! Я убью его! Всех, кто помешает мне! – и, спрыгнув на первый этаж, он наконец решил: – Я пойду к ней и все скажу.

Тут он увидел, что гость его исчез, глянул на записку на тумбе, машинально сунул деньгив карман, хотя они теперь не играли для него никакой роли; пусть он будет беден, оборван, грязен, но Мари должна быть с ним — это все, чего он желал. О, она-то никогда не была бы бедна, она жила бы, как баронесса, он почитал бы ее, как богиню.

Отсутствие Брюно произвело на Эрвана мощный эффект: он окаменел, соображая, и вышел из ступора свирепым зверем. Судорожно сжав кулаки, он выбежал наружу, снеся дверь.

Возвращающийся домой рыбак в тот вечер видел сумрачного призрака, пролетевшего мимо него. Он многим потом рассказывал, как почувствовал холодное дыхание смерти, пахнувшее на него в сей миг. Призраком, конечно, был Эрван.

Не помня себя, он остановился у колокольни и замешкался: пойти к ней напрямик? А если она сейчас не одна? Застать ее с ним, открыто, было бы ударом для Эрвана. Поколебавшись, он вошел в неф и забрался в свое излюбленное место. Комната, залитая светом свечи, открылась его взору; до него долетел разговор:

— И ты не можешь остаться? — спросил ее милый голос, и что-то дрогнуло в сердце Эрвана.

— Я обязан ехать… Но я возвращусь к тебе, клянусь.

— Когда ты уезжаешь?.. — Мари с глубокой тоской посмотрела в его глаза, готовая заплакать.

— Завтра утром. Поэтому я пришел.

Она отвернулась в отчаянии.

— Злой! Тебе ничуть не жаль меня? Ты подумал обо мне? Что я буду делать без тебя? Как мне жить?

Брюно взял ее за плечи, и рука Эрвана потянулась к клинку; он вонзил острие в ладонь, чтоб мучиться меньше.

— Я думаю о тебе всегда, Мари.

— Можно я поеду с тобой? — она сложила руки в мольбе.

«Я бы продал мир, хоть бы она так смотрела на меня,» — взвыл в мыслях Эрван.

— Нельзя, Мари, это опасно.

Некоторое время он отрешенно смотрела в стену, прямо на Эрвана, и ему показалось, что она его видит. Однако, то было не так. Мари встрепенулась:

— Тогда мы сейчас же обвенчаемся.

Голос ее был тверд, никахих возражений не могло возникнуть. Порывисто обняв Брюно и задыхаясь от избытка чувств, она проговорила:

— Жди здесь. Я схожу к священнику, он еще не спит. Поговорю с ним и позову тебя.

Дрожа от счастья, Брюно лишился дара речи. Он долго не мог выпустить ее руки.

— Люблю тебя!

— Моя душа! — ответила ему Мари и упорхнула, оставив его в келье.

Только она удалилась, Эрван покинул свое логово и пустился ей наперерез, поймав ее у входа в колокольню. Увидев его, Мари вскрикнула.

— Я все знаю, — лишь вымолвил он сквозь титанические тиски, сдавливающие его горло.

Постепенно обретая покой, Мари выпрямилась и уничижительно взглянула на него, точно на провинившегося слугу.

— Ну и славно, — хмыкнула она, вовсе потеряв страх. — Что, думаешь, я боюсь тебя, дурак? Думаешь, я хоть малость думаю о тебе? Ты возомнил, что имеешь на меня права? Как ты посмел сюда явиться?

Эрван сжался под градом презрения, но отвечал:

— Пусть я дурак. А верно только то, что ты не будешь его женой.

Мари покраснела от злобы и оттолкнула его во всю силу.

— Ты разговариваешь со мной, как с рабыней! Пошел вон отсюда, вон!

— Этот человек продаст тебя, — без дрожи продолжал Эрван, не реагируя на нее. — Продаст за краюху хлеба. Он забудет про тебя, дай ему только деревню покинуть, да хлебнуть вольного воздуха. Сколько у него было таких, как ты? Ты спрашивала? Это республиканцы, Мари, они поголовно предатели и убийцы. Мари! Он пренадлежит не тебе, а Республике, которая обагрена кровью твоих родителей! Он синий, он отступник, Иуда! Мари, добрая моя Мари, я люблю тебя!..

— Поди прочь! — зашипела она. — Прочь! Слышишь?

— Ты не можешь так меня прогнать. Я сказал правду, ты знаешь, ты сомневаешься. А я здесь, я понимаю теперь все, ясно вижу, как тебя сейчас. Я пришел, чтоб спасти тебя…

— Ты пришел, чтоб ублажить самого себя детскими мечтами! — перебила его Мари. — Ничего не было и нет, идиот. Ты выдумал себе любовь, зачем — не понятно. Уходи. Не навещай меня больше никогда. Живи сам, я с тобой никак не связана.

Слова эти выбили почву из-под его ног. Пелена застелила его взор, и Эрван, сам не свой, с размаху ударил Мари по лицу. Она припала к стене, закричав, как на нее обрушился второй удар, за ним третий.

— Я всегда был рядом, я ради тебя только жил и работал! — рычал он, хватая ее за волосы. — Я кормил тебя, я шил тебе свадебное платье, я дышал одной тобой, засыпал под нефом, только бы быть рядом с твоей священной комнатой. Ждать ночи, чтоб считать твое дыхание во сне, ждать утра, чтоб услышать твой голос! Я голодал, чтобы ты ела, я работал, чтобы ты отдыхала, я прозябал, чтобы ты всегда была в тепле. Я был рабом, чтоб ты была богиней, и я молился лишь тебе одной. Ты — мой мир! Я бы умер для тебя. И ты выбираешь его? Того, кто не сделал ничего! Я, а не он, заслужил тебя. Ты только мне и принадлежишь. Ты говорила у меня нет прав? О, они есть!

Лишь когда она рухнула навзничь, Эрван очнулся и упал пред ней на колени.

— Прости меня, прости, умоляю!

Мари вытерла слезы, смешанные с кровью и поднялась на подкашивающихся ногах. С каким презрением она смотрела она Эрвана в эту минуту!

— Убирайся, животное.

— Прости меня…

— Я не хочу тебя слышать.

— Прости меня.

Он сделал попытку прильнуть к ее ногам, но она пнула его.

— Прости…

— Чего ты ждешь? — яростно сверкая глазами, просипела Мари. — Уходи!

Эрван вскочил и тут же сгорбился; голос его молил.

— Вот как ты извела мое сердце. Я ничего уже перед собой не вижу. Если выгонишь меня сейчас — я зарежусь, — и он вынул из-за пояса клинок.

— Мне же лучше, — бросила Мари.

Подхватив эту фразу, как собака, Эрван просветлел и спрятал клинок.

— Да, точно. Конечно, — он закивал, отходя к двери. — Я знаю.

Наконец он вышел. Однако последние его слова так поразили Мари, что она и не думала идти к священнику. Кровь текла по щеке, но она не замечала. С тревогой девушка смотрела на распахнутую дверь, пока страх не толкнул ее проследить за Эрваном.