Припадок

Палата медицинского отсека "НАЗН" пахла озоном и дешёвым антисептиком. Этот запах, казалось, въелся в стены, в простыни, в саму кожу. Беккер стоял у двери, придерживая рукой планшет с историей болезни, и смотрел на парня на койке.

Шварц. Теллер Шварц. Девятнадцать лет. Два года в компании— срок для такого возраста немалый. Беккер помнил его по общим сводкам: шустрый, вечно лезущий вперёд, с глазами, которые ещё не научились прятать страх. Сейчас эти глаза были открыты, но смотрели в потолок, не моргая. Зрачки— огромные, чёрные, почти стёршие голубую радужку — застыли, как две бездонные дыры. Свет лампы не вызывал у них ни малейшей реакции.

— Теллер,— тихо позвал Беккер, подходя ближе.— Ты меня слышишь?

Парень дёрнулся. Всё его тело— худое, пережившее два месяца ада— выгнулось дугой, пальцы вцепились в тонкую больничную простыню. С макушки, торчащей из спутанных шатеновых волос, шевельнулись чёрные перистые усики— тонкие, почти невесомые, как у ночного мотылька. Беккер уже видел такое раньше. Заражённые молеподобные всегда менялись. Но этот… этот был жив. И это делало всё только хуже.

— Не подходи,— голос Теллера сорвался на хрип.— Не подходи, слышишь? Они… они здесь.

— Кто "они"?— Беккер остановился у края кровати, отмечая на планшете показатели. Температура зашкаливала. Пульс— нитевидный. И судороги— снова.

— В стенах,— зашептал Телл, и в его голосе прорезалась истеричная, дрожащая нота.— Они там. За решёткой. Я слышу, как они… как они дышат. И поют. Понимаешь?— Он резко сел, вскинув руки.— Кто-то поёт! Каждый день! Остановите это!

Беккер перевёл взгляд на монитор. Никаких посторонних шумов. Только мерный гул вентиляции.

— Здесь никто не поёт, Теллер. Это галлюцинация.

— Нет!— закричал парень. Его голос сорвался на визг, и из горла вырвался звук, похожий на смесь кашля и всхлипа. Он схватился за голову, вцепившись пальцами в волосы, и закачался вперёд-назад.— Она поёт! Тихо… тихо-тихо… колыбельную… Она зовёт меня обратно… туда, вниз… в туман…

Беккер молчал. Он слишком хорошо знал, что такое туман. Там, на уровнях ниже, реальность сплеталась с кошмаром. И Теллер провалился в него, когда Оливера разрывали на части у него на глазах. Беккер читал рапорт. Он знал, что парень успел запрыгнуть в вентиляцию, а потом оступился. И вместо того, чтобы сдохнуть— выжил. И теперь сидит здесь, с усиками на голове и чёрными дырами вместо глаз, и бредит детскими мелодиями.

— Они смотрят,— вдруг затихнув, прошептал Теллер. Его голова медленно повернулась к Беккеру. Расширенные зрачки на мгновение сфокусировались.— Док… ты… ты не настоящий, да? Ты— один из них. У тебя лицо течёт. Оно… плавится…

Беккер невольно коснулся своей щеки— там, где под протезом скрывалась рваная ткань. Но он знал: лицо у него целое. Это не он течёт. Это зрение у парня рушится.

— Я настоящий,— спокойно сказал Хайд, и его голос был ровным, как сталь.— Меня зовут Хайд. Я твой лечащий врач. Ты в медотсеке "НАЗН". Тебя откачали два дня назад.

— Врёшь!— взвизгнул Телл, и по его щеке скатилась слеза— он даже не заметил.— Врёшь, врёшь, врёшь! Я чувствую, как они под кожей! Они ползают… они шевелятся… у меня в руках, в ногах, в груди…— Он принялся остервенело царапать себе предплечье, будто пытаясь выковырять оттуда что-то невидимое.— Они хотят, чтобы я вернулся! Чтобы я стал одним из них!

Беккер шагнул вперёд и перехватил его руки. Парень был сильным, несмотря на истощение, и дёрнулся, пытаясь вырваться. Но Хайд был старше, шире в плечах, и его хватка оказалась стальной.

— Теллер. Шварц. Посмотри на меня.

Голубоглазый затрепетал. Его взгляд метался— по стенам, по потолку, по лицу Беккера. Он видел то, чего там не было. Чёрные силуэты в углах, искажённые лица, капли воды, которые падали с потолка с тихим, сводящим с ума звуком. И мелодию. Эту проклятую мелодию, которую он слышал даже сквозь собственный крик.

— Скажи мне, кто я,— приказал Беккер, сжимая его запястья.— Ты видишь моё лицо? Скажи, кто я.

Теллер замер на секунду. Его губы дрожали. Усики на макушке нервно дёргались, улавливая воздух, который никто кроме него не чувствовал. Он всмотрелся в лицо доктора— в карие глаза, в русые кудри, тронутые сединой, в шрам на щеке.

— Ты…— прошептал он, и голос его дрогнул.— Ты… ты настоящий?— Вопрос прозвучал детски-беспомощно.— Ты не исчезнешь?

— Не исчезну,— пообещал Беккер. Он аккуратно, но настойчиво уложил парня обратно на подушку.— Я здесь. Ты в безопасности. Всё, что ты чувствуешь— последствия. Это пройдёт.

— Не пройдёт,— выдохнул Теллер, и в его голосе появилась пугающая, почти спокойная уверенность.— Я слышу их всегда. Даже когда молчу. Они ждут.— Он судорожно сглотнул.— Они ждут, когда я сорвусь. Чтобы забрать меня обратно. Как Оливера.

Беккер замер.

— Оливер мёртв,— сказал он тихо.— Ты знаешь это.

— Знаю,— истеричный смешок сорвался с губ Телла.— Знаю! Я видел, как его разрывают. Я слышал, как он кричит. Я до сих пор слышу его крик! Даже когда никто не говорит!— Он зажмурился, прижимая ладони к ушам, как ребёнок.— Они говорят мне: "Теллер, ты виноват. Ты не вытащил его. Ты убежал. Ты трус".

Беккер молчал. Он знал, что сейчас любые слова будут бесполезны. Он просто стоял рядом, держа парня за плечо, пока того трясло в беззвучных рыданиях. Молеподобное заражение меняло носителя изнутри.

Но когда Теллер, наконец, открыл глаза— всё те же огромные, чёрные зрачки— Беккеру показалось, что он увидел там нечто другое. Не туман. Не пустоту. А отчаяние. Настоящее, живое, человеческое отчаяние.

— Не оставляй меня одного,— прошептал парень, хватая его за рукав дрожащими пальцами.— Пожалуйста. Я не хочу слышать их снова. Они… они слишком громкие.

Беккер посмотрел на него.

— Я останусь,— сказал Хайд, садясь на край кровати.— Но тебе нужно поспать. Лекарства помогут.

— Они не помогут,— пробормотал Теллер, но его хватка ослабла, а веки начали тяжелеть. Седативные начинали работать.— Они… они лишь прячут меня от них. Но они всё равно там… ждут…

Его голос затих, превратившись в бормотание. Беккер смотрел, как дыхание парня выравнивается, как тело понемногу расслабляется. И только когда Теллер окончательно провалился в сон, Хайд позволил себе выдохнуть. Он записал в планшете: "Пациент нестабилен. Галлюцинации всех типов. Психотический эпизод. Рекомендовано продлить изоляцию".

Но он знал, что изоляция не поможет. И лекарства— тоже. Потому что Теллера спасло только чудо. Или проклятие. Беккер не знал, что именно из этого— хуже.

Он поднялся, поправил одеяло на спящем парне и, бросив последний взгляд на усики, которые шевелились во сне, улавливая воздух, тихо вышел из палаты.

За дверью его ждала стойкая тишина коридора. Но он уже слышал её— ту самую мелодию, которую описывал Теллер. Едва различимую, детскую, доносящуюся из ниоткуда.

Или изнутри.