Пригов о Курёхине
Дмитрий Александрович Пригов вспоминает о Сергее Курёхине в интервью, записанном 12 марта 1998 года. Запись публикуется впервые.
Большое спасибо Александру Кушниру за предоставленную кассету из личного архива журналиста; оцифровка и расшифровка — Константин Ямщиков, тг-канал «между приговым и курехиным».
Журналист: Мне рассказывал [Сергей Бугаев] Африка, что вы достаточно близко общались с Сергеем, и мне интересно, каким образом вы с ним соприкасались?
Пригов: Ну, дело в том, что я с Курёхиным-то знаком давно, с конца 70-х, когда еще он был человек (он же моложе меня) молодой. И вот эта вся тусовка ленинградская, включая всякие там группы, и в один раз они совместно приезжали в Москву, и по мастерским как-то всё это было обычно.
В каких-то мастерских я всех так и узнал. Цой выступал, ну, правда, он один, не с группой, Гребенщиков один под гитару пел, так и Курёхин доехал. Так трудно вспомнить сейчас уже какое-то обстоятельство, как познакомились. И поэтому, когда я приезжал в Питер, у меня в основном там были знакомые литераторы, а из всех других людей, в общем-то, именно Курёхин. Я ему звонил, и мы обычно с ним встречались на углу Литейного и Невского, там есть букинистический магазин.
Он был страстный собиратель книг. Вот мы с ним встречались, и первый наш день мы шли по всем этим его фирменным точкам книжным. Ну и, собственно, потом, когда у него был временный офис «Депутат Балтики» — такой странный, арт-дилерское бюро, он устроил его с каким-то (я забыл его имя) бизнесменом. Для Курёхина, как я понимаю, это была в основном такая игровая ситуация, но был офис, был бланк, и это тоже недалеко от Невского. Я заходил, и там мы с ним встречались.
Это то, что касается встреч. Я в Ленинграде бывал не так часто, но первый звонок мой был именно ему, потому что он был очень мобилен, и как-то мы с ним по городу бродили. У него какие-то были странные встречи всегда с кем-то, с чем-то, по каким-то странным делам. И вот так мне было совершенно всё равно куда — мы бродили по этому городу.
Это были такие просто встречи, чисто неделовые. А вообще-то я с ним делал несколько перформансов. Собственно, в «Поп-механике» я выступал однажды, достаточно поздно. А мы с ним парой выступали. Выступали мы с ним в Америке: в Технологическом институте был фестиваль, какой-то такой перформанс или поэзия. Потом мы в Берлине с ним выступали в «Айнштайн кафе», в Kulturhuset’е (это в Стокгольме), ну и в Питере много раз с ним выступали, но в основном это были парные выступления. И один раз было забавно: это был фестиваль авангардного театра в Питере. Это был, значит, такой импровизационный спектакль: я, Курёхин и два ленинградских актёра. Один-то известный. Как же его?.. Он играл в «Игле», вот где Цой и Мамонов (речь идет об Александре Баширове — от ред.). Он достаточно известный такой актёр, молодой. И вот мы там играли импровизационно. Мы с Курёхиным собрались и оговорили: начинали мы с пьесы Аксёнова, кто-то приехал из дальней командировки, ребята, друзья, такой тип аксёновских «коллег». Потом это всё переходило в какой-то «Колобок», потом уводилось в какую-то мистическую драму типа вагнеровского и кончалось такими как бы «Тремя сёстрами». Но все эти тексты шли как импровизационные. А всё кончалось тем, что за занавесом стоял огромный такой бульдозер с ковшом, и когда шла уже последняя сцена, бульдозер прорывался сквозь занавес, ломал всю эту декорацию. А я на ковше, на самом верху стоял и декламировал победные какие-то стихи.
Я помню этот странный спектакль, впадаешь в транс такой как бы импровизационный — у меня, и у Курёхина это уже наработанные принципы. Он вполне свой джазовый и поп-механическй опыт использовал, а я просто очень часто выступаю со всякими джазовыми музыкантами. Курёхин-то был мой не единственный партнер из постоянных, но вот своеобразие выступлений с ним было в том, что он не столько музыкант, сколько перформер. И всякие как бы с его стороны неожиданные ходы и жесты всегда провоцировали и напрягали.
Ж: То есть как-то такие, неоговоренные заранее?
П: Ну конечно, конечно. В перформансе очень трудно обговорить все заранее. Примерно оговаривают какие-то основные пункты, где расходится, а там уже — что в голову взбредёт.
Ж: А какое у вас оставалось внутреннее ощущение? Потому что в последнее время говорили про гнетущее впечатление.
П: Ой, вы знаете, дело в том, что ведь перформанс — это произведение участников. Я не знаю [как в случаях], где он доминировал, а все остальные были соподчинённые. Либо была общая такая атмосфера, может, действительно гнетущая. Но поскольку мы с ним выступали вместе, я не мог подчиниться или принять полностью что-то. А со мной, я думаю, может, я его провоцировал на более энергетийную, менее содержательную, менее идеологизированную установку без всяких там намёков, метафор или прочее. Мне всегда казалось, что наши выступления достаточно забавные и оптимистичные, я не чувствовал гнёт их.
А что касается его других перформансов, я же их почти не видел отдельно. Если я видел, то это мы вместе делали. А отдельно я видел его в основном такие музыкально-джазовые выступления, но именно с джазовыми музыкантами, где он больше выступал, конечно, как джазовый музыкант, чем как перформер.
Ж: Насколько закономерен путь творческих личностей, насколько неожиданно могут возникать смерти?
П: Всегда есть соблазн в такой русской традиции романтического художника, пророка, такой мистической личности толковать все события его жизни как либо предрешённые, либо им самим наговорённые. Вся эта мистика вокруг текста как судьбы и судьбы как текста. Я вообще не склонен к таким мистификациям. Для меня все художники прежде всего работники культуры, а потом уже мистогоги или посредники между небом и землёй.
По мне, если заниматься каким-то мистическим делом, так им и заниматься, а не искусством. А искусство прежде всего — это поток неких ещё не оформленных информационных сообщений между людьми, между человеком и большим количеством людей, между двумя людьми, между сообществом. Вот эти наводимые каналы между отдельными людьми, сообществами, разрушение каких-то стереотипных привычных ходов общения замыленных, выстраивание новых и непривычных ходов общения, открытие в человеке нечто такого, что можно передать другому, ему досель чуждое.
А что уже содержится в этой информации, если подробно заниматься этим — это другая наука, это действительно философия, это религия, это эзотерический опыт, когда начинаешь изучать, что это конкретно и откуда оно приходит. Мне кажется, что художник вообще — некая промежуточная среда, которая, в общем, что-то принимает и кому-то передаёт, он находит наиболее чистые родниковые каналы. Он открывает эти родники, откуда вода приходит. Можно этим (мистическим — от ред.) заниматься, но тогда это замутняет деятельность по поиску этих каналов.
Можно осесть у одного этого канала, рыть вглубь, открыть там бога, демона, дьявола, но для меня художник — профессионал не в этой деятельности. И, мне кажется, вообще-то Курёхин был по всему складу именно такого рода человек, он не был личностью, склонной к неким мистическим озарениям, к эзотерическим каким-то долгим поискам. Он мог использовать словарь, он мог мистифицировать, но это всё, в общем-то, — скорее открытие и описание путей человеческих, а не истинных открытий. Когда он говорил эзотерическим языком, он просто описывал некий язык говорения, на самом деле отнюдь не пытаясь какую-то абсолютную эзотерическую истину открыть и явить человеку. Какой-то истинный, правильный путь, что только вот так надо действовать. Нет, он просто прочищал каналы общения с себя, открывал в себе что-то, что можно ещё интенсифицировать для общения с людьми.
Ж: А насколько вам было понятно его увлечение фашизмом?
П: Вообще художнический путь нынешний характерен тем, что искусство изучает то, что называется «языки», «дискурсы». То есть оно пытается понять, как люди говорят, и исследовать это как язык. А не как носители этого дискурса, которые предполагают, что это абсолютно истина. Художники и работники культуры показывают, что это просто язык говорения, что можно его принять. Но надо всегда понимать, что все языки говорения условные, конвенциональные, и попытка приписать им абсолютность есть тотальные амбиции. Я на этот счёт с Курёхиным-то не говорил подробно, мне предполагается, что он просто пытался либо понять, либо обнажить язык этого говорения в его бытовании здесь. Использовать его, но показать, что это один из многих языков, которые можно использовать в искусстве, а употребив его в каком-то художественном акте, мы сразу же показываем его неабсолютность, мы его сополагаем с другими языками. Показываем, что он один из языков.
Ж: Как вы думаете, умение общаться с совершенно противоположными людьми, но одновременно на абсолютно откровенном начале — это свойство вообще творческой личности? То есть это, наверное, то, что вы говорили про каналы. Есть тот человек, который имеет способность подключаться, да?
П: Они достаточно различаются, творческие личности. Это у него была такая специфическая экстравертная личность. Люди движутся в большой степени такой синдроматикой, как бы истероидной или какой-то иной. Да, это, конечно, было его неврастеническое свойство натуры или переизбыток энергии, который он сливал в общение с людьми, в говорение.
Насчёт искренности я думаю, что это скорее всё-таки была имитация искренности. Это хорошо усвоенный или выстроенный язык общения, которые люди принимают за искренность. Это один из языков. Есть язык как бы искренний, который используют люди в данном обществе, определяя его как «язык искреннего говорения», а это — «язык официального говорения». Кажется, что это искренность, но на самом деле такой же условный, конвенциональный и конституциализированный язык искреннего общения в данном обществе. Скажем, искреннее общение русских — это совсем не искреннее общение немцев. Но есть вот какие-то такие опознаваемые формы. Курёхин как бы животным нюхом (он от природы был такое существо, зверь) легко чувствовал эти языки, он легко менял регистры, легко впадал в язык, в этот транс. Ну, вот если вспомнить его все мистификации, ведь они сродни этому искреннему говорению, он спокойно имитировал какой-то официальный язык, язык наукообразный и прочее. Он же был из того же разряда, как и Жириновский: при наличии публики он не на публику работал, а поле, проецируемое публикой, возбуждало его и легко его вводило в транс этого говорения. Нести всё что угодно может практически каждый, но есть люди, чувствующие стилистику, меняющие регистры, правильно говорящие, а есть люди топорно говорящие.
Он был из тех людей, которые инстинктивно чувствовали эти языки, типы говорения, темпы, и мы с ним на публике могли такие вести диалоги. Как правило, естественно, человек легко ориентируется в тех языках, которые более ему знакомы, которые он с детства накопил, у него были пределы его говорения. Это в основном философская, эзотерическая литература, хоть он её и любил употреблять, он был в этом неточен. А в пределах всех остальных культурных типов говорения он очень легко [себя чувствовал]. Там же важно переходить с регистра на регистр. Его любимый этот ход — это он говорил о чем-то как бы серьезно, а потом это переводил всё в регистр сексопатологического, скажем, или эротического.
Это очень шокирующие средства, но по принципу этот тип говорения, если отойти от такого шокинга — это явление этих языков, каждый из которых хочет быть единственным и правильным. Когда они сталкиваются, [становится] понятно, что это один язык, второй язык, и ничего в них тотального, кроме их амбиций, нет.
Ж: А наедине, значит, подобные люди впадают в состояние тоски?
П: Вы знаете, я думаю, что да, особенно [это заметно] у литераторов и у перформеров, чем занимался Курёхин. Потому что он ушёл от музыки. В основном он же вообще не занимался уже серьёзными джазовыми композициями. А вот, скажем, изобразительное искусство и музыка, она требует каждодневной такой рутинной работы, которая спасает. А поэты и, скажем, перформеры, живут от написания стиха до написания стиха, а перформеры — от проекта до проекта. И поэтому это очень сильный такой психологический перепад от чрезвычайного возбуждения, эйфории, почти забывания себя до пустоты, когда нету вот этого пласта стабилизации, балласта. И мне кажется, что это очень вообще разбалтывает нервную систему, а у людей, склонных к такому, к невропатическому состоянию это действительно может оказать очень серьёзное действие.
Мне кажется, что у него была именно эта проблема, что когда он оказался в период нереализации проекта, он забивал это какими-то странными вымышленными делами. Какой-то «Депутат Балтики», это агентство, что-то там такое еще, какие-то проекты такие фантомные, уже относящиеся к не культурной, а даже к социальной деятельности. Как правило, он охладевал к ним быстро, потому что там не было реального пласта, куда бы он мог включиться. Он всё-таки художник был, и это его утомляло.
Кинофильмы, может, в какой-то мере, были вот той рутинной работой, но там тоже нету постоянства. Причём это может быть постоянная работа, но нет постоянной линии, которую ты медленно, тихонько развиваешь. Которую ты начал год назад, а через год назад кончил. Вот эта стабильность жизни, чем она спасает людей ходящих на работу, она утомляет, но в то же время она придаёт некую осмысленность жизни. Это спасительная жизненная рутина, которой лишены люди, работающие фриланс, без определённой службы и без определённого режима работы. И особенно люди профессий, которые лишены каждодневной работы. Потому что, скажем, артист балета каждый день вертит свои ноги у станка. Это утомляет, можно на это ругаться, но это его держит. А у людей, работающих проектами, конечно, большие провалы, и особенно у имеющих соответственную психическую структуру, очень подвижную. Это действительно содействует.
Ж: А что на вас самого лучше действует? Это вдохновляет или опустошает, то есть, как вы сами себя ощущаете от взаимодействия [с такими людьми]?
П: Дело в том, что все эти люди включаются в какие-то мои боковые проекты, в любом случае у меня основная масса моей деятельности в другом месте. Я ей занимаюсь один, поэтому мне это очень нравилось. Действительно, эти проекты, случаясь с другими людьми, очень вдохновляют.
Есть немного людей, которые способны, во-первых, на совместные проекты, а потом, чтобы совпадали. Вот я с кем-то совпадаю, а кто-то со мной не совпадает. И я с кем-то не совпадаю. Поэтому партнеры для выступлений отбираются годами, и у меня их, естественно, немного. Среди музыкантов это, может быть, три-четыре человека, Но Курёхин был очень специфический человек, он был человек перформансный, а не столько музыкант, поэтому в этом плане он у меня один. Я иногда для своих перформансов могу кого-то привлечь, но это несколько другое. Их привлекаешь в качестве помощников, персонажей, а чтобы реально было желание работать как такой один двойной организм, это с очень немногими.
Ну и Курёхин, конечно, со своей совершенно дикой подвижностью натуры и ума, моментальным включением, очень вдохновлял и как бы подвигал. Проект же возникает как некий зародыш от взаимной активности и взаимной обуреваемости, ажиотажа взаимного, он либо быстро развивается, либо долго. Вот с Курёхиным, если у меня была какая-то идея, я мог бы с ним встретиться, и буквально на следующий день мы уже могли выступать.
К сожалению, у меня с ним ничего не записано. С другими-то людьми у меня есть и компакт-диски, а с ним, к сожалению, ничего. Потому что это всё было так спонтанно, случайно, живо. Какие-то есть съёмки, вот скажем, «Поп-механики», по-моему, предпоследней. Потом этого спектакля куски какие-то. Кто снял, я даже не знаю, кто, где, чего.