Priestess in Church

«Мне бы нравились балы сильно больше, — сказала Кэролайн Бингли, — если бы они проходили в другой манере <…> было бы гораздо рациональнее, если бы разговор вместо танцев стал порядком дня». «Гораздо рациональнее, смею заметить, - ответил ее брат, - но это не очень похоже на бал". Далее написано, что девушка замолчала, однако, можно утверждать, что Джейн Остин [прим. автор книги Гордость и Предубеждение] не позволила Бингли показать всю силу своей позиции. <…> В каком-то смысле разговор действительно более рационален, поскольку в нем может разум действовать в одиночку, а в танце - нет. Но нет ничего нерационального в том, чтобы использовать другие силы, кроме разума. В определенных случаях и для определенных целей настоящая нерациональность заключается в тех, кто этого не делает. Человек, попытавшийся объездить лошадь, написать поэму или зачать ребенка путем чистого силлогизирования, был бы нерациональным человеком, хотя в то же время силлогизирование само по себе является более рациональной деятельностью, чем деятельность, требуемая для достижения этих целей. Рационально не рассуждать или не ограничивать себя рассуждениями в неподходящем для этих целей месте. И чем рациональнее человек, тем лучше он это знает.

Эти замечания не являются вкладом в критику романа "Гордость и предубеждение". Они пришли мне в голову, когда я услышал, что Церкви Англии советуют объявить женщин способными к священничеству. Мне, конечно, сообщили, что такое предложение вряд ли будет серьезно рассмотрено властями. Предпринять такой революционный шаг в настоящее время, оторвать себя от христианского прошлого и усилить разделение между нами и другими Церквями путем создания в нашей среде женского священства, было бы почти безрассудством. Да и сама Церковь Англии была бы разорвана в клочья в результате этого деяния. Мое беспокойство по поводу этого предложения носит более теоретический характер. Вопрос затрагивает нечто более глубокое, чем революция в Правилах.

Я с уважением отношусь к тем, кто желает, чтобы женщины были священниками. Я считаю их искренними, благочестивыми и разумными людьми. Действительно, в некотором смысле они слишком благоразумны. В этом мое несогласие с ними напоминает несогласие Бингли с его сестрой. Я склонен сказать, что предлагаемое устройство сделает нас гораздо более рациональными, "но не настолько похожими на Церковь".

Ведь на первый взгляд вся рациональность (в понимании Кэролайн Бингли) на стороне новаторов. Нам не хватает священников. В одной профессии за другой мы обнаружили, что женщины могут очень хорошо делать все то, что раньше считалось под силу только мужчинам. Никто из тех, кому не нравится это предложение, не утверждает, что женщины менее способны, чем мужчины, к благочестию, усердию, образованности и всему остальному, что кажется необходимым для пастырского служения. Что же, кроме предрассудков, порожденных традицией, запрещает нам использовать огромные резервы, которые могли бы влиться в священство, если бы женщины здесь, как и во многих других профессиях, были поставлены в равные условия с мужчинами? И против этого потока здравого смысла противники (многие из них - женщины) поначалу не могут выразить ничего, кроме невнятного отвращения, чувства дискомфорта, которое им самим трудно проанализировать.

То, что эта реакция не является следствием какого-либо презрения к женщинам, я думаю, ясно из истории. Средние Века довели почитание одной Женщины до такой степени, что можно было с полным основанием утверждать, что Пресвятая Дева стала в глазах средневекового человека почти "четвертым Лицом Троицы". Но никогда, насколько мне известно, во все эти века Ей не приписывалось ничего отдаленно напоминающего священнодействие. Все Спасение зависит от решения, которое Она приняла в словах Ecce ancilla [лат. се, Раба Господня]; Она соединена через девять месяцев «немыслимой близостью с вечным Словом; Она стоит у подножия креста». Но Она отсутствует и на Тайной Вечере, и при сошествии Святого Духа в Пятидесятницу. Таково слово Писания. Нельзя отмахнуться от него, сказав, что географические и исторические условия обрекли женщин на молчание и уединенную жизнь. Были женщины-проповедники. У одного человека было четыре дочери, которые все "пророчествовали", то есть проповедовали. Пророчицы были даже в ветхозаветные времена. Именно пророчицы, но не жрицы.

В этот момент обычный здравомыслящий реформатор склонен спросить, почему, если женщины могут проповедовать, они не могут выполнять всю остальную работу священника. <…> Мы начинаем чувствовать, что действительно разделяет нас и наших оппонентов — это разница между значением, которое они и мы придаем слову «священник». Чем больше они говорят (и говорят искренне) о компетентности женщин в управлении, об их такте и сочувствии как наставников, об их удивительном таланте «служения ближнему», тем больше мы чувствуем, что забывается главное. Для нас священник - это прежде всего представитель, двойной представитель, представляющий нас Богу и Бога нам. Сами наши глаза этому учат в церкви. Иногда священник поворачивается к нам спиной и обращается лицом на Восток - он говорит с Богом за нас; иногда он обращается лицом к нам и говорит с нами за Бога. Мы не возражаем против того, чтобы женщина делала первое, но вся трудность заключается во втором. Но почему? Почему женщина не должна в этом смысле представлять Бога? Конечно, не потому, что она, вероятно, менее свята, менее милосердна или более глупа, чем мужчина. В этом смысле она может быть столь же «благочестивой», как и мужчина; а конкретная женщина - гораздо более, чем конкретный мужчина. Смысл, в котором она не может представлять Бога, возможно, станет более понятным, если мы посмотрим под другим углом. 

Предположим, реформатор перестанет говорить, что хорошая женщина может быть подобна Богу, и начнет говорить, что Бог подобен хорошей женщине. Предположим, он говорит, что мы можем с таким же успехом молиться "Матери нашей, сущей на небесах", как и "Отцу нашему". Предположим, он говорит, что Воплощение с таким же успехом могло принять как женскую, так и мужскую форму, а Второе Лицо Троицы с таким же успехом можно назвать Дочерью, как и Сыном. Предположим, наконец, что мистический брак был бы обратным, что Церковь была бы Женихом, а Христос - Невестой. Все это, как мне кажется, заложено в утверждении, что женщина может представлять Бога так же, как священник.

Конечно, если бы все эти предложения были воплощены в жизнь, мы бы стали приверженцами совершенно другой религии. Богиням, конечно, поклонялись: во многих религиях были жрицы. Но эти религии совершенно отличны по своему характеру от Христианства. Здравый смысл, не обращая внимания на дискомфорт или даже ужас, который вызывает у большинства христиан идея перевести весь наш богословский язык на женский род, спросит: "Почему бы и нет? Поскольку Бог на самом деле не является биологическим существом и не имеет пола, какая разница, говорим ли мы ,,Он’’ или ,,Она’’, ,,Отец’’ или ,,Мать’’, ,,Сын’’ или ,,Дочь’’?».

Но христиане считают, что Бог Сам научил нас, как говорить о Нем. Сказать, что это не имеет значения, значит сказать либо, что все мужские образы не богодухновены, имеют чисто человеческое происхождение, либо, что, хотя они и богодухновены, они совершенно произвольны и несущественны. А это, конечно, недопустимо: или, если допустимо, то это аргумент не в пользу христианских жриц, а против христианства. Кроме того, это, несомненно, основано на поверхностном взгляде на образность. Не опираясь на религию, мы знаем из нашего поэтического опыта, что образ и восприятие теснее связаны друг с другом, чем здравый смысл готов признать; тот ребенок, которого научили молиться Матери Небесной, будет иметь религиозную жизнь, радикально отличающуюся от жизни христианского ребенка. И как образ и восприятие находятся в органическом единстве, так и для христианина человеческое тело и человеческая душа.

Новаторы на самом деле подразумевают, что пол - это нечто поверхностное, не имеющее отношения к духовной жизни. Сказать, что мужчины и женщины одинаково пригодны к определенной профессии, значит сказать, что для целей этой профессии их пол не имеет значения. В этом контексте мы относимся к обоим как к нейтральным существам.

По мере того, как государство становится все более похожим на улей или муравейник, ему требуется все большее число работников, с которыми можно обращаться как со «средним родом». Возможно, это неизбежно для нашей светской жизни. Но в нашей христианской жизни мы должны вернуться к реальности. Там мы не однородные единицы, а различные и взаимодополняющие органы мистического тела. Леди Нанбернхолм утверждает, что равенство мужчин и женщин является христианским принципом. Я не помню ни текста в Священном Писании, ни у Отцов, ни у Хукера [Хукер, Ричард — англиканский богослов], ни в Книге общих молитв, где это утверждается; но я не об этом. Дело в том, что если только "равный" не означает "взаимозаменяемый", равенство ничего не дает для священства женщин. А тот вид равенства, который подразумевает, что равные взаимозаменяемы (как счетчики или одинаковые машины), среди людей является юридической фикцией. Это может быть полезная юридическая фикция, но в Церкви мы отворачиваемся от фикций. Одна из целей, ради которой был создан пол — символизировать для нас сокровенные аспекты Бога. Одна из функций человеческого брака — выражать природу союза между Христом и Церковью. Мы не имеем права брать живые и чувственные фигуры, которые Бог нарисовал на холсте нашей природы, и менять их местами, как если бы они были простыми геометрическими фигурами.

Это то, что здравый смысл назовет "мистическим". Именно так. Церковь утверждает, что является носителем Откровения. Если это утверждение ложно, тогда мы хотим не сделать жриц, а упразднить священников. Если же оно истинно, то нам следует ожидать, что мы найдем в Церкви элемент, который неверующие назовут иррациональным, а верующие - сверхрациональным. В Ней должно быть что-то таинственное для нашего разума, но не противоречащее ему - как неясны явления пола и чувства на естественном уровне. И это настоящий вопрос. Церковь Англии может оставаться Церковью, только если она сохранит этот таинственный элемент. Если мы отказываемся от этого, если мы сохраняем только то, что может быть оправдано стандартами благоразумия и удобства на уровне просвещенного здравого смысла, тогда мы меняем откровение на старую как мир Религию Природы.

Будучи мужчиной, мне больно утверждать, что христианство возлагает на мой пол привилегию или бремя. Я с сокрушением осознаю, насколько большинство из нас неадекватны в своей реальной и исторической индивидуальности, чтобы заполнить место, уготованное для нас. Но в армии есть старая поговорка: «Отдавай честь форме, а не ее носителю». Только тот, кто носит мужскую форму, может (временно, до Парусии) представлять Господа Церкви: ведь все мы, и телесно, и индивидуально, женственны для Него. Из нас, мужчин, часто получаются очень плохие священники. Это потому, что в нас недостаточно мужского начала. Это не лекарство - призывать тех, кто совсем не мужественен. Из подобного мужчины может получиться очень плохой муж, но вы не сможете исправить ситуацию, пытаясь поменять роли. Из него может получиться плохой партнер в танце. Лекарство от этого заключается в том, что мужчины должны более усердно посещать занятия танцами, но не в том, что в танцевальном зале должны отныне игнорировать половые различия и рассматривать всех танцоров как особей мужского пола. Это, конечно, было бы очень разумно, цивилизованно и просвещенно, но, еще раз повторю, «не очень похоже на бал».

И эта параллель между Церковью и балом не так причудлива, как кажется некоторым. Церковь должна быть больше похожа на бал, чем на фабрику или политическую партию. Или, говоря более строго, они находятся на окружности, в центре которой - Церковь, а бал находится между ними. Фабрика и политическая партия являются искусственными творениями - «цари их создают и создавали". В них мы не имеем дело с человеческими существами в их конкретной полноте, только с «руками» или избирателями. Я, конечно, не использую слово "искусственный" в каком-либо уничижительном смысле. Такие искусственные средства необходимы, но поскольку они именно наши, то мы вольны тасовать, отбрасывать и экспериментировать, как нам заблагорассудится. Но бал существует для того, чтобы моделировать то, что естественно, то что касается людей в их взаимоотношениях. Мы не можем все это переиначить или подделать. В случае с Церковью мы идем дальше: ведь там мы имеем дело с мужчиной и женщиной не просто как с фактами природы, а как с живыми и ужасными тенями реальностей, совершенно неподвластные нам и в во многом не поддающихся нашему непосредственному познанию. Вернее, не мы имеем дело с ними, а (как мы скоро узнаем, если будем вмешиваться) они имеют дело с нами.