Причащение кровью

Память похожа на рассказ, который вы слышали один раз, а потом много раз пересказывали сами себе. Со временем вы начинаете помнить и верить именно в свой пересказ, а не в первоначальную историю. Получается, что с годами вы помните уже не сам день, а свою вчерашнюю мысль о том дне. Только мозг Алефа был устроен иначе. Все прожитое воспроизводилось в его голове с точностью до шероховатостей, до мельчайших оттенков света и тени, до едва уловимых вибраций воздуха. Все это – живой хаос.

Но воспоминание об этом событии будто хранилось в аккуратном зип пакете с надписью «Свидетельство об уязвимости». Алеф предпочитает не вскрывать и не касаться его.

— Посмотри на себя, — его красные, чтобы не было видно крови, перчатки утыкаются в чернеющий фасад маски. — Ты безвольный.

Всегда простреливает своим усталым взглядом, всегда знает больше остальных, всегда такой

(чтобы не было видно крови)

интеллигентный и деликатный, всегда стоит поодаль, а главное Мерлин страшится, что никогда не был ему ровней.

— Это не так.

Так. Алеф позволяет всему этому происходить. Как Создатель, который разочаровался в своем творении и позволяет своим ипостасям терзать себя. Он не останавливает никого из них, почему же он наделяет свои альтер эго свободой?

(и что же это, как не очевидный знак, что ему известно то, что не может постичь ни один из них?)

(нет! просто он без-воль-ный!)

— Я хочу убедиться.

И тут перед глазами мелькнуло что-то острое и металлическое. Прямо над маской заключенного, всего в паре сантиметров, остановилась ладонь Мерлина, туго сжимающая скальпель с абсолютной решительностью.

Так как же работает его разум?

— Что ты делаешь, Мерлин? — ритм в груди не сбился, но ощущение, что сердце бьется у него внутри, исчезло.

Скальпель слегка царапнул черный фасад в том месте, где должны быть глаза. Дыхание ровное, одним словом, никаких признаков агрессии, только необъяснимая тяга.

— Если бы я попросил, ты бы сделал? — голос размеренный, хватка слегка спадает, будто контроль над эмоциями возвращается. Кончиком пальца Алеф отстраняет острие скальпеля, не желая более тратить время на этот фарс.

Хаос пришел не извне. Искушение, истекающее сладким, липким соком, было заложено в нем с самого зарождения. Мерлин не был гомиком,

«Это позор».

но...

— Если бы я попросил поцеловать меня, ты бы сделал?

Алеф вздрогнул, не в силах дать отказ, точно так же, как они не могут сделать это,

(не могут)

то есть то, о чем просит Мерлин. Отказ застрял в горле горьким комом. Алеф с ужасом осознавал, что за эти месяцы он привык отдавать контроль. Он слишком долго позволял этому чужому порядку диктовать правила, и теперь, когда Мерлин потребовал его губ, у Алефа просто не осталось внутренних сил для бунта.

(не могут!)

Мерлин смотрел на него сверху вниз словно темная грозовая туча. Круглые поля его шляпы, оказавшись прямо под лампой, отбрасывали на лицо идеально ровную тень, как при полном солнечном затмении. Он вцепился одной рукой в подбородок Алефа, грубо запрокинув его голову к спинке стула, тогда как в другой мерцал лезвием скальпель.

— Ты не в себе, Мерлин.

По его плечам раскинулись багряные кудри.

(безвольный)

— Ты бы выполнил мою просьбу? — вдруг пальцы одной руки врезаются в подбородок с такой силой, что Алеф неожиданно для себя содрогнулся в попытке освободиться. — Точно так же, как ты это делаешь для других?

— Что ж, я... — иммитация хладнокровия изжила себя. — Я позволю нам эту слабость.

Ладони направляются к масочной металлической пряжке, подцепляют ее снизу и дергают на пробу. Пальцами он отстегивает круглую заклепку на ремне, от чего крепление ослабевает и в конце концов. обрушивается.

Когда маска спадает на колени, за ней оказывается лишь испитое усталостью лицо, со смесью горечи и и трепета во взгляде. Вместо глаз – черные впадины.

(ты слишком увлекся Мерлин)

Этот облик Мерлин не случайно знал наизусть. В полумраке команты или под ярким светом – неважно. Все начинается с губ, пересеченных тонкой отметиной, служащей своеобразным очагом его расползающегося красной паутинкой нетерпения. Он заносит скальпель над чужим лицом с новой силой.

Заключенный не намеревается его остановить. Его взор был прикован к слепым глазницам маски, похожим на ямки, вдавленные в гипс чьими-то большими пальцами. Но неожиданно Алеф оторопел, издав неопределенное восклицание, когда внезапная вспышка холодного железа полоснула по его коже.

Взмах – и готово. Неглубокая царапина, вскрывшая старый шрам на губе, медленно сочилась алым.

Красиво, ничего не скажешь.

С широко раскрытыми глазами Алеф вырвался из хватки и выпрямился, ощупывая надрез.

Сделав дугу вокруг него, Мерлин замер в нескольких шагах спереди, любуясь результатом: кровавые капли, словно раздумывая, сочатся из рассеченной кожи и растекаются по трещине, подчеркивая её багровой влажной нитью на губах. Почти червонные капли цеплялись за влажную линию нижней губы, как редкие рубиновые бусины. Он знает, что скоро кровь попадет в ротовую полость, и Алеф, возможно, уже ощущает солоноватый привкус на языке: это было видно по замешательству на его лице.

(в его случае это мазохизм или садизм?)

Вид кровоизлияния вызывал в Мерлине задыхающийся всплеск. С минуту он наблюдал за парой глаз, высекающей из него ответы, за черными руками, сминающими ткань штанов, за тусклыми зрачками, разучившимися искать цель.

И хотя в этом смысле Мерлин, никаких сомнений, не был гомиком, в его голове существовала одна только мысль о познании его. И путь познания виделся не через взгляд или слово, а через вкус. Он бредил, как кровь смешается со слюной, как он будет удерживать этот рот в своем, изучая вкус страха и жизни, вытекающей наружу. Он рисовал в воображении, как темная кровь медленно обволакивает сталь орбитокласта, входящего в мозг, как сочится из аккуратного прокола, наполняя его холодное сияние теплым алым отблеском.

Врач отбрасывает свою маску на письменный стол и наклоняется к вжатому в стул Алефу. Страсть, желание – все это не более чем сбой в системе, программный мусор. Он никогда не позволит, чтобы им двигали эти неисправные, чуждые алгоритмы. Все лишнее, все, что жжет и требует, должно быть безжалостно вычищено, как хирург иссекает некротическую ткань, оставляя лишь холодную, функциональную суть.

Как его пациенты перестают быть достойны стыда и уважения, так и он в очередной раз подкармливает свои язвы, когда губы, склеенные темным, вязким лаком, который навсегда окрасит память о другом в цвет ржавчины и граната, соприкасаются. В небрежном движении шляпа натолкнулась на его лоб и, будто обидевшись, слетела вниз, издав при падении еле слышный стук.

Принятие того факта, что он, подобно Идеалисту, придается страсти и разврату, для Мерлина было просто нелепо и невыносимо. Мир искажает каждый, живущий лицемерием, – первородной формой зла. Желание ненавидеть себя за это лицемерие переплеталось с желанием овладеть.

Кровь теперь расползается и по его рту, заполняя борозды, как ткань впитывает вино. Его язык провел по разрыву кожи, изучая текстуру раны, ее края и глубину, а рука, держашая затылок, не позволяла оторваться. Алеф втянул в себя прерывистое дыхание, в этом воздухе тоже был вкус меди и вожделения. Никто из них не умел целоваться, поэтому поцелуй походил на беспорядочное столкновение.

Собственная кровь приобрела вкус чужого желания. Теперь она отливала еще и в те места, где таится совсем иная боль. Алеф утолял уже и свою жажду, с ужасом осознавая, насколько он податлив. Пальцы на ногах поджимаются, его руки ухватили Мерлина за плечи. Глотка сжалась в тугой, болезненный узел от стыда за свою полную пассивность.

(безвольный)

А дальше – алая нить тянется между их ртами. Перед глазами Алефа возник образ нахмуренного, но зардевшегося Мерлина. Должно быть, он сам сейчас выглядел точно так же, без преувеличений. Смотреть на него – это как смотреться в зеркало.

Как же он проклинал себя за то, что возжелал свое же отражение.

— Полагаю, теперь ты удовлетворен, — рукавом робы вытирая остатки слюны и крови с подбородка, пробормотал Алеф с примесью стыда на лице. — А сейчас, позволь мне вернуться к работе.

На этот раз вид Алефа, спешившего сокрыть признаки своего пока едва разыгравшегося смущения, вызывал в Мерлине сопротивление, так что оставить все как есть означало притвориться глупцом, позволив ему примкнуть к маске. Сейчас, только сейчас и всего единожды, он собирается убить свои принципы, однако же постичь. То, чего не смел постигать. С ним, лишь с ним.

Он бы мог посадить Алефа наверх, или прижать его голову к письменному столу, или, это исключено, но расслабив ремни, он мог бы припасть губами к взгоряченной плоти. Вместо этого всего Мерлин, не шевелясь и не давая проходу, пристально таращился на Алефа из-под потолка.

(глупый похотливый врач)

— Ты загораживаешь мне стол, — заостряет Алеф, собирающийся вернуть маску на лицо. Его грудь мерно вздымалась под тонкой тканью белого костюма

Врач не слышал его. Все, что ему требовалось – стерилизовать свои чувства через их предельное выражение, почувствовав всю тяжесть и реальность своего тела. Поэтому Алеф оказывается навзничь прижатым к столу в один миг. Бумаги разлетелись. Алые волосы накрыли их обоих, словно кровавый занавес.

— Мерлин, приди в себя.

Избавившись от лишней одежды, он ласкал Алефа так, словно пытался вырвать признание у его плоти. Он следил за тем, как сбивается дыхание "оригинала", как его тело, вопреки всей хваленой трансцендентности, предательски откликается на грубую, земную стимуляцию. Для него это было подобно прослушиванию живого, бьющегося сердца через стетоскоп, только теперь между ними не было никаких инструментов, только кожа, пот и лихорадочный жар.

— Смотри на то, что ты пробудил, — Мерлин указывает на свой твердеющий пенис. — Исправляй это. Сейчас же.

Первое прикосновение отозвалось в его теле электрическим разрядом, который был мощнее любого гальванического опыта. Заключенный лежал под ним словно викторианская дева, не зная, как реагировать на такую пошлость, когда рука Мерлина сомкнулась на его члене. И это не сон, из которого можно проснуться с чистой совестью.

Рука скользнула вверх, Алеф почувствовал, как его собственная кожа, ставшая вдруг слишком тесной, натягивается и ползет вслед за пальцами, обнажая головку. Складки кожи собираются у основания и снова послушно растягиваются, скользя по налившемуся стволу. С каждым движением ладонь становилась влажнее, и звук этого скольжения в тишине комнаты казался богохульным.

Той же рукой Мерлин перехватил собственный член, и теперь его ладонь, ставшая тесной и горячей, обхватила их обоих сразу. Рукой, которой он убивал, которой сделал Алефа убийцей. Рукой, которой он ищет корень жизни, а находит лишь способы ее прекращения. В красных перчатках, чтобы не было видно крови.

Вид Алефа словно вызывал: «Что же ты будешь со мной делать на этом столе?» Кровь, размазанная по его лицу, и кровь, разливающаяся на скулах, влажные волосы на висках, поджатые губы, не расставшиеся ни с единым вздохом. Мерлин был готов опустошиться, даже не столько от крепкого сжатия его собственной ладони вокруг двух стволов, не столько от их трения друг о друга, а сколько от лица напротив, омраченного протестом наравне с исступлением. Тело Врача захлестнула дрожь, отстреливающая внизу живота. Сил на удерживание не оставалось совсем. Взвинченный и трепещущий Алеф познал его чистое безумие, когда белесые капли выплеснулись, растушевываясь и теряясь в красной ладони, а его собственный член, не достигнувший разрядки, осязал лишь пульсацию и замирание.

Великий анатом и судья человеческих пороков, только что был полностью и безоговорочно побежден.

Сам еще не очнувшись от самозабвения, Мерлин перекинул ноги Алефа со своего пояса на плечи, оказываясь лицом совсем вплотную к его пенису. Действовать требовалось незамедлительно, пока не спала пелена экстаза, и он не начал мыслить здраво. Сначала в рот проскользнула головка, а затем губы обхватили весь член, взяв почти до основания.

Все случилось с той же обжигающей быстротой. Словно погружаясь в горячее масло, Алеф отчаянно наблюдал, как его рот образует скользящий стык, как пунцовые губы, точно такие же, как у него, увлажняются и подстраиваются под форму, как один и тот же огонь выжигает им волосы и разум, как горячее дыхание обдает его промежность, а Мерлин двигает головой в попытках не задохнуться, пожирает не только ртом, но и взглядом из-под сведенных к переносице бровей.

Он был натянутой струной, по которой Врач проводил смычком, извлекая звуки, которых он сам от себя не ожидал.

Зачем, для чего он ему отдается? Алеф почти физически ощущал, как секунды утекают, превращаясь в вечные воспоминания. Столько лиц, столько чужих страстей, которые нагромождали его сознание, – и все это разбилось о тесноту одной полости, пускай Мерлин и делал это неумело, переодически задевая ствол зубами. Позорно, непрофессионально и абсолютно по-человечески. Доказательство того, что его идеальный разум больше не властен над этим худым, дрожащим телом.

— Довольно... — Алеф схватился за его плечо в попытке оттолкнуть в самый последний момент.

Вязкая, обжигающая волна толкнулась в горло, выбивая из легких остатки воздуха. Мерлин зажмурился, ощущая этот тяжелый, горький привкус Алефа и давясь свидетельством своего поражения. В этот миг мир сузился до пульсации в его рту и невыносимого, острого осознания.

Все книги, которые он прочитал, все формулы, которые он знал – ни одна из них не подготовила его к тому, как холодно становится сразу после того, как исчезает этот невероятный жар, который причащает его к крови.

Ты думал, что это будет стерильное препарирование? Нет, моя прелесть, это было совращение.