Превозношу

Ни одна эмоция не проступила на гладком лице, пускай она и видела, как мелко подрагивают в ярости золотые крылья. Эрагон сопротивлялся из последних сил – эта выдержка, длительная, тягучая, заставила глаза Гордыни загореться в восторге.

– Не злись, драгоценный, – она потянулась вперёд, едва касаясь кончиком пальца белоснежного манжета, туго охватывающего напряжённую руку. – Ты привык признавать свои ошибки, но ненавидишь ошибаться. Даже не понимаешь, какие молитвы тем самым возносишь мне. 

Острый ноготок царапнул его ладонь. Эрагон смотрел на неё сверху вниз, контролируя  дыхание. Гордыня задержала взгляд на выступающем кадыке, едва качнувшемся, когда над ней прозвучало безапелляционное:

– Понимаю.

Порыв ветра смёл со стола несколько свитков, когда Эрагон резко хлопнул крыльями.

Она в мгновение ока оказалась прижата к холодной, как его маска безразличия, столешнице. Обычная библиотечная тишина оглушила, третьей стороной признавая долгожданную капитуляцию, когда ладони Эрагона легли по обе стороны от Гордыни.

– Превозношу.

Он наклонился над плавностью женского плеча, согревая то дыханием, но ещё балансируя на грани. Гордыня не без удовольствия откинулась назад, увеличивая дистанцию, перемещая мужские руки вниз, вынуждая Эрагона покориться. Преклонив колено, он очерчивал её икры жадными пальцами, плавно поднимаясь ими к высокому разрезу тёмно-фиолетового платья, доходившего до середины бедра. В льдистых глазах мерцало нерукотворное, истинное благоговение. Его губы чувственно прижимались к ткани, обнимающей ноги и низ живота, а крылья расправились, намеренно скрывая от возможного наблюдателя то, как он сдавался живому воплощению своего греха. Гордыня хрипло рассмеялась, принимая это поражение.

– Совершенство.

Ладонь скользнула к резкому изгибу талии, замирая после каждого отвоёванного сантиметра. Эрагон поднял голову и посмотрел на неё так, как смотрят на своего ненавистного палача погибающие за правое дело. Гордо, даже слишком.

Она плотоядно облизнулась.

– Продолжай молиться.

Ни одна эмоция не проступила на гладком лице, пускай она и видела, как мелко подрагивают в ярости золотые крылья. Эрагон сопротивлялся из последних сил – эта выдержка, длительная, тягучая, заставила глаза Гордыни загореться в восторге.

– Не злись, драгоценный, – она потянулась вперёд, едва касаясь кончиком пальца белоснежного манжета, туго охватывающего напряжённую руку. – Ты привык признавать свои ошибки, но ненавидишь ошибаться. Даже не понимаешь, какие молитвы тем самым возносишь мне. 

Острый ноготок царапнул его ладонь. Эрагон смотрел на неё сверху вниз, контролируя  дыхание. Гордыня задержала взгляд на выступающем кадыке, едва качнувшемся, когда над ней прозвучало безапелляционное:

– Понимаю.

Порыв ветра смёл со стола несколько свитков, когда Эрагон резко хлопнул крыльями.

Она в мгновение ока оказалась прижата к холодной, как его маска безразличия, столешнице. Обычная библиотечная тишина оглушила, третьей стороной признавая долгожданную капитуляцию, когда ладони Эрагона легли по обе стороны от Гордыни.

– Превозношу.

Он наклонился над плавностью женского плеча, согревая то дыханием, но ещё балансируя на грани. Гордыня не без удовольствия откинулась назад, увеличивая дистанцию, перемещая мужские руки вниз, вынуждая Эрагона покориться. Преклонив колено, он очерчивал её икры жадными пальцами, плавно поднимаясь ими к высокому разрезу тёмно-фиолетового платья, доходившего до середины бедра. В льдистых глазах мерцало нерукотворное, истинное благоговение. Его губы чувственно прижимались к ткани, обнимающей ноги и низ живота, а крылья расправились, намеренно скрывая от возможного наблюдателя то, как он сдавался живому воплощению своего греха. Гордыня хрипло рассмеялась, принимая это поражение.

– Совершенство.

Ладонь скользнула к резкому изгибу талии, замирая после каждого отвоёванного сантиметра. Эрагон поднял голову и посмотрел на неё так, как смотрят на своего ненавистного палача погибающие за правое дело. Гордо, даже слишком.

Она плотоядно облизнулась.

– Продолжай молиться.