Преподаватель
Преподаватель.
Мудрову Степану Андреевичу исполнилось ровно восемьдесят лет. Он успел проработать в должности преподавателя сорок три года и провести вплоть до выпуска около десяти классов, если не больше. Дети его любили и уважали, а коллеги ценили как человека мудрого и опытного в своем деле.
Перед началом первого урока он, будучи мужчиной очень низкого роста, вставал на заранее подготовленную им же табуреточку и с присущей ему старческой медлительностью подымал и ставил сначала одну, а потом и вторую ногу. Его большие, складчатые, как измятая перчатка, пальцы, крепко сжимая мел, медитативно и размеренно, с любовью, большими каллиграфическими буквами торжественно вырисовывали “Классная работа”, а чуть ниже, уже печатными, он добавлял дату и месяц с пренебрежением ребенка, выковыривающего изюм из ромовой бабы. Ученики, заставая его за этим занятием, словно под гипнозом, завороженные, наблюдали за тем, как покачивается пара лаковых, старых, как и их хозяин, туфлей, помятость и изношенность которых даже чернильная губка для обуви не в силах была скрыть. Когда же он, закончив писать, спускался с табурета, густые покрытые сединой брови радостно поднимались, раскрывая добрые, полные ума и смирения глаза. И Степан Андреевич, хромая, усаживался в кресло и начинал урок. Его поставленный как у чтеца голос с легкостью доходил до конца класса. Каждое слово, соскакивая с языка как с трамплина, игриво звеня, бросалось в пляс, соединяясь с прочими и образовывая тем ветвистые, интересные предложения, полные различных интонаций и идей. Все слушали его с упоением. Единственно, что могло прервать речь Мудрова, была вредная привычка причмокивать при резких раздумьях. Бывало, начнет с интересом о чем то рассказывать и вдруг пауза, а за ней пару «чмок, чмок», и все ждут, когда же он вспомнит нужное ему слово, чтобы продолжить.
Домашней работы он ученикам не задавал. Все успевалось делаться в классе и проверялось преподавателем за одну ночь в его скромной однокомнатной квартирке под тусклым светом голой лампочки. Почти на каждую из тетрадей он вслух от скуки давал комментарий и, неодобрительно цокая языком, переворачивал страницу. Делалось это им вне зависимости от качества проделанной учеником работы. И все же двоек у него никто не получал, да и для тройки надо было постараться дойти, что обычно удавалось только самым ленивым ребятам.
За все эти свои качества он в тайне был провозглашен черепахой. Каждый раз, хромая по коридору и слыша за своей согнутой, как знак вопроса, спиной ласковое, произнесенное детским голоском слово “Черепашка”, он кротко улыбался, от смущения сдвигая брови и образовывая на лбу горку из складок. Мудров понимал, что его не хотят обидеть этим, а напротив, делают комплимент. И он всегда проявлял молчаливую благодарность.
И все же, не смотря на преданную любовь делу, в свое восьмидесятилетие он уволился. В школе все с ним слезно прощались. Ярко поздравили тортом со свечами, долго не хотели отпускать, растягивая время и все задаривая теплыми словами смущенного и покрывшегося девичьем румянцем старика. Возвратясь же под конец дня в свою скромную квартирку, он как был, лег на кровать и, уснув, тихо умер.
Перед смертью Мудрову приснился сон. В нем он проводил свой обычный день в школе. Стоял на табуреточке с мелом в руках, потом катался в кресле, рассказывая тему с паузами и причмокиваниями. После уроков он собрал тетрадки и, возвратившись в квартирку, проверил работы учеников под тусклым светом голой лампочки. А дальше спал, долго и сладко, с застывшей на лице благоговейной улыбкой.