«Преподаватель»

«Перед смертью все люди думают о прошлом, как будто пытаются найти доказательства того, что они жили».

Сегодня был невероятно томный день. Это ему подсказали ботинки, в которых он проснулся на свежей кровати сразу по приходу в клоповник, который их дуэт, он и его сосед Лёша, зовут домом. Возвращаться сюда иногда ему хотелось настолько, что, донимаемый скукой и отсуствием человечности в необходимых мероприятиях быта, юный нигилист даже оставался на допзанятиях, записался в какой-то волонтерский отряд, посещал невнятные патриотические мероприятия, но зимние холода и оплодотворенные зимой крыши домов, словно волнующаяся мать, заставляли скорее бежать в тёплую кровать, чтобы согреться и не заболеть. В этом самом клоповнике он мог услышать ту мнимую смелость, вырывающуюся из рта его соседа, которая помогала ощущать себя куда более настоящим, или, скорее, куда более молодым, чем где-то в другом месте. Старость ещё не так близко, как была к его родителям, мир всё ещё приветлив и берёт его за руку, куда бы он ни подался, но чувство вынесенного приговора - неумолимо быстро прожить жизнь, заставляло его бояться даже маленьких крох пыли, скапливающихся дома в его отсутствие.

Гулкие звуки стрельбы из-за стены напоминали молодому человеку о том, что Лёшу отчислили из педуниверситета уже как неделю, и, если бы не его папаша, он, да и сам Алексей, давно бы ездили на велосипеде во вторую смену по городу с пиццей в смешном квадратном рюкзаке, похожем на панцирь черепахи. Хоть молодые люди и называли себя друзьями, они были скорее вынужденными приятелями: отец Алексея видел в его соседе прилежного мужчину с устоявшейся системой ценностей, а, собственно, сосед Алексея, который известен, как "он", просто пользовался положением семьи Лёши, но сказать об этом никто из них не решался. Даже наоборот, они старались сгладить явность этого безразличия друг к другу.

Несмотря на то, что сам молодой человек не хотел бы стать курьером, его голову штудировал какой-то другой маленький личный курьер, который раньше бы принес к кровати тёплые блины, чай и чего-нибудь шоколадного. Сейчас этот курьер, по совместительству Алина, и слишком задумчивый молодой человек разошлись уже как полтора года, с треском разлетевшись по разным берегам города. Может, будь они чуть рассудительнее и дороже друг другу, всё сложилось бы иначе. Хоть он и привык к уходу близких людей, ему всё ещё тяжело не злиться на них. Уход Алины был болезненным, именно поэтому в процессе ссоры он наговорил ей много глупостей, которые имели общее с реальностью только по рассказам уже бывшего его друга: "Шлюха!", "Да как ты могла?!" и прочие слова, которые, как ему казалось, не могли оказаться ложью. Ирония заключалась в том, что они оказались ею.

Несмотря на огромнейшее нежелание, заставлявшее его несколько раз прокручивать эти нерадивости из прошлого, и убеждённый нигилизм, появившийся после походов в зал, ему придется подняться с кровати, иначе завтра явно не досчитаются ещё одного студента, а потом отнимут стипендию, а потом подадут списки на отчисление. Эти вещи пугали молодого неотчисленного студента куда сильнее голодной смерти.

Лампочка моргнула привычным для неё кокетливым зазывом, словно женщина за 40, приглашая его через коридор прямиком в её голодные объятия.

- Лёх, ты кушать будешь?, - вырвалось у героя истории на автомате с давно выученной громкостью и тональностью, чтобы сосед смог услышать его сквозь наушники.

- А? Да, да, буду, погоди. У меня там на кухне для тебя сюрприз.

- Что за сюрприз?, - не совсем ожидая такого спросил студент.

- А? Да, да, с сахаром! - забыв о наказе выкрикнул Алексей.

Диалог закончился. В целом, делать было нечего. Молодой человек отвлекал ещё тинейджерский мозг от таких же тинейджерских мыслей остатками прошлого, расстеленных на стенах и полках. В ожидании он смотрел на старенький фотоаппарат от Sony, который ему подарил отец, когда был ещё жив: "Ещё вся семья думала, что мы все ещё сфотографируемся на него!". Сейчас от семьи остались лишь мегабайты на жёстком диске ноутбука.

Громкий хлопок чуть не разбудил задумчивого молодого человека снова, что-то задавило в затылке. Из комнаты вышел Лёша, хлопнув дверью так яростно, как только мог

- Всё, блять, удалил я эту парашу. Больше ни за что не установлю, к чертовой матери! - лились из его рта различные потоки мыслей злобной направленности.

- Какой это раз? Девятый?

- Ой, ладно тебе. Ты, вон, ровно такой же, со своей Алиной раз 200 сходился. Вот и я с этой игрой ссорюсь, влюбляюсь заново, сношаюсь, ссорюсь.

- Ох, романтика, романтика...

Дальше герой не слушал соседа, микроволновку, которую тот великодушно починил, что и оказалось сюрпризом, он только вглядывался в зеркало, решительно не понимая, чей хрип ему приходится слышать со спины прямо над ухом.

- Ладно, давай уже есть, - сказал Лёша, выводя из транса двадцатилетнего мальчишку, который чуть не забился в угол от ужаса.

"Зеркало… Что-то с ним явно не так" - думал и размышлял сегодняшний беглец от реальности.

Резко он понял, что Лёша встревоженно смотрит на него, умоляя снова посмотреть в зеркало, к которому по каким-то причинам герой испытывал невероятное отвращение, но оба соседа смотрели друг на друга с ровно такой же тревогой, с какой переглядываются два еврея, которым не сказали, куда они пойдут выполнять обязательные работы, но которым уже всё стало понятно.

Лампочка опять моргнула, но это было больше не кокетливое подмигивание, а животный трип, заставляющий женщину смыкать веки, чтобы голова не кружилась. Студент, или уже человек, чье имя не важно уже даже ему, ведь для всех он Артем Геннадьевич, снова поднялся с матраца, но уже без ботинок. Свежестью больше не пахло. Воняло той самой частичкой пыли, и не одной.

Лёши не было дома, всё тихо и спокойно, но ощущение кого-то сзади всё ещё теснило затылок, промозглая тьма навевала блаженное спокойствие и одновременно животный страх, потому что молодой преподаватель знал, что прячет темнота.

Неизвестно, пугала ли его конкретно темнота, или то, от чего он убегал в этой темноте: одинокие стулья, грязный коридор, немытая посуда, пыль, которая осталась от Лёши ещё семь лет назад и теперь является последним, что напоминает о нём; от дипломата с учебниками по праву и обществознанию, которые пригодятся завтра в Школе номер 46, или же то, что где-то лежит флешка с мегабайтами семьи.

За семь лет студент сменил множество социальных ролей, а вместе с ними и профессий: бывал и менеджером, и курьером, и ещё одним курьером, и программистом, и фотографом на выпускном, и вожатым, и диджеем, но вернулся туда, где его диплом имеет ценность - в школу.

Да, были весёлые семь лет, но он помнил их исключительно отрывками и именами, ставшими именами нарицательными: "Было ли это со мной, или было с кем-то другим, чью голову занял я?". Именно эту мысль он помнил всё время с момента, когда старость стала догонять. Не физически, нет, но идеологически. Нигилизм больше не спасал от ужаса предзнаменования смерти, пусть она и где-то далеко. Он больше не слышал той мнимой смелости соседа и не думал о глупых вещах. Его голову отныне штудирует, или, вернее, он штудирует учебники, а его учебники сношают голову героя. Вот такая нынче романтика.

Сегодня был невероятно томный день. Уставать от него, себя и воспоминаний о нём другом не было смысла. На самом деле, правовед бы сейчас с радостью прожил другой день и стал чем-нибудь ещё, что не думало бы, не дышало и не было расчленено.

Важным действием сейчас человек с багажом студента выбрал покурить. Он оставил сигареты где-то на балконе, по пути куда придумал гипотезу, обосновывавшую необходимость действия: "Если я сейчас не покурю, весь день буду на иголках". На каких иголках – даже Богу неизвестно, поскольку Артём Геннадьевич хоть и был когда-то чистоплотным, сейчас превратился в заросшее нечто, зал давно не видел его хлипких, заплывших жиром, рук. Хриплый вздох, пугавший его тогда, семь лет назад, обдал эту обитель одиночества. Выполняя последнее своё желание, ему не удавалось отпустить одну единственную мысль — чем же он всю жизнь был недоволен: учебой, людьми, может быть домом? В целом, всё, что он перечислил не подходило под понятие "недовольство" в его данный момент жизни. Он понимал, что на самом деле бежал всю жизнь от своего буднично хриплого и недовольного вздоха, и, наконец, он набрался смелости, чтобы убежать.

- И жить хорошо, и жизнь хороша, - произнес вслух учитель. Эту фразу часто любил говорить Лёша в любой ситуации, где он не чувствовал спасения в сигарете, хотя фраза, собственно, не принадлежала ему.