Прекрасная Россия будущего

Случилось это ровно год назад: я еще был студентом, и мне кровь из носа надо было получить зачет от Григория Слепакова, в простонародье – Гризли. Такое прозвище он получил не только из-за сходства с именем-фамилией – своей крепкой фигурой и суровым нравом он и правда напоминал медведя. Гризли преподавал у нас отечественную историю XX века (по образованию я историк, хотя и странно это для молодого в меру успешного криптотрейдера) и внезапно уходил на пенсию – говорят, из-за здоровья; он хотя и был крепким мужиком, но морщины выдавали глубокую старость. Это был его последний рабочий день, и, не получи я зачет сегодня, мне пришлось бы идти на общую пересдачу к Дмитрию Емолину (в простонородье – Демон), гарантировано устроил бы мне допрос с пристрастием. К такому я на пятом курсе был уже не готов, тогда в моей голове Эфир занимал намного больше места, чем Брежнев. С Гризли шансы на зачет были намного выше – впрочем, никаких гарантий...

Хорошо помню то утро – солнца не было уже дня три, и дождь шел почти не переставая. Что самое обидное – прогноз погоды не врал, и обвинить в происходящем метеорологов не было никакой возможности. На кафедре по удачному стечению обстоятельств оказался один Гризли – войдя, я чуть не налетел на него, он явно собирался уходить.

К моему удивлению, всё прошло безболезненно. Я объяснил ему ситуацию: у меня и правда были какие-то более-менее веские причины не знать отечественную историю ХХ века так хорошо, как хотелось бы. (Кому хотелось бы? Третий вечный вопрос России.) Гризли меня рассеянно выслушал – но без вечной его подлой иронии во взгляде – дал пару рекомендаций по тому, как наверстать упущенное (я, кстати, впоследствии всё выполнил, хотя изначально и не планировал) и... поставил зачет. Впервые за несколько дней у меня было хорошее настроение, благодаря чему страх перед Гризли ушел. А предполагающаяся у него тяжелая болезнь еще раньше избавила меня от чувства неприязни к нему – впрочем, конечно, не до конца, ведь и про болезнь я не знал наверняка. Прощаясь, я глупо пошутил:

– Григорий Соломонович, вы меня сегодня освободили. "Освобождение" – не это ли главное слово отечественной истории двадцатого века?

– Видите ли, человек категорически не хочет быть свободным, – ухмыльнулся Гризли, снимая уже надетую шляпу. Старый хрен (поняв, что он по своему обыкновению не упускает возможности показать свой “острый ум”, я немедленно снова начал к нему так относиться) явно не собирался отпустить меня с богом. – Человеку претит свобода, и история нам это отлично демонстрирует. Надеюсь, вы понимаете, что я говорю про настоящую – внутреннюю – свободу, а не про ее синтетический заменитель под названием "свобода внешняя". Всякий там свободный рынок, права человека, избирательное право... 

Не то чтобы я сильно хотел вступать в дискуссию (совсем не хотел), но, несмотря на неприязнь, я чувствовал себя обязанным Слепакову во-первых и испытывал легкое чувство жалости – во-вторых. Поэтому я не просто буркнул что-то в ответ перед тем, как скрыться за дверью, а развернулся к Слепакову и ответил:

– Но погодите, а религиозность? 

– А что религиозность?

– Ведь мало было ходить в церковь. Человек мучался, если верил не искренне! Сейчас такого нет. Внутренняя свобода растет.

– Молодой человек, вы перечитали Достоевского, – Слепаков ошибался: никакого Достоевского я, конечно, не читал. – Ну да не в этом суть. Основной ваш тезис, про веру, совершенно, извините за каламбур, верен. Только он подкрепляет истину, которую я до вас пытаюсь донести, а не детскую наивность, которую вы пытаетесь в себе защитить. Слыхали про красный угол? Это было такое место в русской избе для справления естественных религиозных нужд. Когда у России сменились хозяева и народу объяснили, что бога, прости господи, нет, ему – народу – немедленно дообъяснили, что кое-что всё-таки есть. А именно: святой Ленин, вечный Интернационал и наступающее царство божие, то есть коммунизм. Русский народ временно отложил иконы, а в красном углу повесил новые символы. Заметьте – как и с иконами, символы вечности. Не даром коммунизм так и не построили – никто и не собирался его строить. Это столь же святотатственно, как запланировать рождение Сына Божьего. Не даром назвавшего точный год прихода к коммунизму Хрущева придали коммунистической анафеме. И тут возникает вопрос: являются ли разные изображения в красном углу разными аватарами одной вечности, или существуют разные вечности? Это – отдельный большой разговор, который, откровенно говоря, пока что не для ваших ушей, мозгов и души. Ну, ну, не обижайтесь, – Слепаков потянул руку, видимо, чтобы похлопать меня по плечу, но не стал. – В общем, либо новая вечность оказалась рангом пониже, либо вечность всё та же, но Ленин как ее новый аватар проводил ее хуже. Красный угол переименовали в красный уголок. Про это вы должны знать, что-то об отечественной истории двадцатого века вы всё же читали.

Когда я начинал беседу, я как-то позабыл, каким надоедливым и высокомерным может быть Слепаков. Теперь я всё больше злился на него и главным образом на себя за то, что ввязался в этот разговор. Но желание на прощание хотя бы слегка сдуть высокомерие Слепакова во мне разыгралось. Тем более, теперь я от него не зависел – написанное пером не вырубишь… Короче, мне показалось, что я нашел слабое место в его пустословии:

– И что же находится в красном углу, ну или уголке, сейчас?

– Телевизор, – с неприязненной миной бросил Слепаков на мой вопрос, будто отмахиваясь от мухи, только что слетевшей с дерьма. – Конечно, в случае вашего поколения деградация зашла еще дальше, вы носите свой аватар вечности в руках и то и дело пытаетесь нацепить его себе на нос, и это уже даже не уголок, а просто уг. Расшифровывать, надеюсь, не надо?

Я помотал головой, но Слепаков всё-таки пояснил:

– Унылое говно, молодой человек, унылое говно... Итак, продолжим лекцию... Я хотел сказать, нашу дружескую беседу. Попрошу только впредь не высказывать свое бесценное мнение, пока вам не дали слово. Так вот, религия. В силу того, что то ли коммунизм был слабым аватаром религиозной вечности, то ли это была иная, не столь сильная вечность, но Ленин так и не смог вытеснить религию по-настоящему. Не даром советская власть, когда дело действительно пахло жареным, моментально забывала о том, что бога нет. И перед войной выпустила фильм про Александра Невского, а во время – стала не прочь церквей и придания русской земле священного статуса. Поинтересуйтесь у своих родителей – я с вами на новый айфон готов поспорить, что они крещеные. Настоящий удар по религии был нанесен не в 1917, а в 1991 году, когда народу сказали: "Мы тут слегка перепутали, на самом деле коммунизм – это плохо, а капитализм – хорошо, так что давайте всё по новой". Деньги, молодой человек, деньги. Деньги – новая вечность. А бог в этой вечности – такой же способ скоротать время, как и блокбастеры или тиктоки. Вопросы?

Вопросов у меня не было, желания воевать со стариком – тоже, хотелось просто уйти. Но вид у Слепакова был таким безапеляционным, что не ответить было нельзя:

– Ну, это всё у нас. А у НИХ? – я непроизвольно возвел взгляд к потолку, но, поняв, как это выглядит в контексте нашего разговора, осекся и смутился. Слепаков, впрочем, кажется, этого не заметил.

– У новых небожителей – то есть у тех, у кого денег больше, – всё еще примитивней. Деньги хотя бы принуждают думать. А наши западные партнеры сообразили, что, раз обозначенных вами ограничений в виде религиозного мышления больше нет, надо придумать новые ограничения. На этом примере мы видим, как далек от реальности вредный миф, будто бы мы, великоросы, весь исторический путь занимаемся копированием у просвещенного Запада. Именно Запад слегка адаптировал наш красный уголок и предложил его своему народу (нашим угнетаемым братьям) в виде всеобщего равенства. Это раньше они смеялись, что у нас "все звери равны, но некоторые равнее"... Оруэлла читали или весь досуг на Достоевского потратили? – придумать ответ на эту колкость Слепаков мне не дал, сразу продолжив. – Теперь у них тоже все люди черны, но некоторые чернее, if you know what I mean. И если вдруг в твоем внутреннем диалоге ты случайно подразумевал, будто месячные бывают только у женщин, муки от этого ты испытываешь никак не меньше успомнившихся героев Достоевского. Не выдерживает человек ни свободы мышления, ни свободы переживания, ни свободы созидания. Забрали у нас старую этику? Давайте новую, только пожеще! Этика – она как БДСМ, – я слегка охренел от такой терминологии из уст Слепакова, – толерантность вырабатывается, и со временем ограничения нужны всё более изощренные... Сначала признай, что женщина – тоже человек, а потом признай, что мужчина – тоже женщина, и не дай бог тебе увидеть в этом какое-то противоречие... Я, конечно, не мизогонин, вы не подумайте, – удивительно, но Слепаков будто и правда смутился. – Просто пример привожу. Понятно с нетрадиционными ценностями?

– Понятно, – сказал я, и тут же понял, что мои глаза внятно говорят, что понятно не совсем. Чтобы как-то сгладить это впечатление, я продолжил. – А что насчет традиционных ценностей?

– А тут, извините, комментировать не могу. Я хоть и высшая сущность, – что Слепаков хотел этим сказать, я не понял, – но в УК РФ для меня исключений не предусмотрено. Замечу, однако, что наши ценности имеют несравнимо больше простора для свободы, и тут мы даем фору так называемому просвещенному Западу. В традиционных ценностях нужно топить за многодетную семью, но самому рожать детей при этой не обязательно. Уверяю вас, так оно и останется, отвечать за базар такой ценой никто не захочет. А вот на Западе – помяните мое слово – не успеет наш с вами разговор в вашей памяти скрыться под ворохом ожидающих вас финансовых и семейных неурядиц, как уже нельзя будет топить за права негров и при этом отказывать незнакомому негру в сексуальной связи. Даже если ты мужчина. ОСОБЕННО если ты мужчина. Когда у тебя в красном углу вместо Христа оказывается мужчина, готовый убивать за то, чтобы его считали женщиной, – это очень опасная ситуация…

Слепаков замолк. Задумавшись, он смотрел сквозь меня. Повисло долгое молчание, и мне уже казалось, что разговор окончен, но Слепаков вдруг будто спохватился, вспомнив про меня и вообще про то, где он:

– Ах да, молодой человек... Вы знаете что? Вы меня извините, я местами был с вами резок и даже груб, – я непроизвольно улыбнулся в том смысле, что "Да ничего страшного", но мне отчего-то казалось, что Слепаков моей реакции не видит и говорит скорее для кого-то другого. Для меня, но в будущем? Для того меня, который этот разговор будет вспоминать потом? Бог знает. Или Ленин. Или афроамериканец. – И про ожидающие вас неурядицы тоже забудьте – никто этого на самом деле не знает, даже Я, – отчего-то казалось, что Слепаков произнес "Я" именно так, с заглавной буквы. – Сколько от свободы воли ни отказывайся, она всё равно есть, поэтому и судьба ваша может быть совсем не такой, какой должна быть – вы еще раз извините за каламбур. Знаю, что низкий жанр юмора, но очень уж люблю, – и снова удивительно было видеть, что Слепаков смутился: виновато улыбнулся и посмотрел в пол. – Ну, говорят "Не прощаюсь" обычно перед тем, как расстаться. Так что не прощаться не будем... Кстати, а что это там? – сказал Слепаков, кивнув мне за спину.

Я оглянулся. Из чего-то хоть сколь-нибудь примечательного была лишь висевшая у стены картина – репродукция "Моны Лизы", наверняка купленная на Озоне за пару тысяч рублей. Удивительно, но мне не просто показалось, я был уверен – улыбка ее относилась к тому, свидетельницей чего она сейчас была. Богохульственная фантазия (но тогда я был уверен, что не фантазия, а истинное зрение) находила в ней сходство одовременно со светлым ликом Иисуса, хитрым Лениным и купающимся в золотых украшениях чернокожим рэпером. А еще Мона Лиза улыбалась тому, что она видела – там, куда смотрела, у меня за спиной... Я повернулся , чтобы самому увидеть это, но не увидел ничего. В смысла, не просто ничего, но и никого – Слепакова на кафедре не было. Сейчас, когда я это пишу, мне это кажется невероятным, но тогда я даже не удивился. В комнате то ли появился, то ли я только сейчас почувствовал тонкий запах – каких-то неизвестных мне, но точно очень красивых цветов. За окном наконец-то слегка прояснилось – маленький, но отчетливый луч вылез из облаков и светил прямо в окно.

Выйдя в коридор, я на всякий случай проверил зачетку – “зачет” стоял.