Предыстория Натириса

Найтірис родилась в семье Ли Юнь — женщины благородного рода, но с скромной жизнью. Ее отец, Си Хуань, был сильным и властным мужчиной, но также жестоким. Его присутствие всегда сопровождалось тенью страха, и он часто не проявлял никакого интереса к дочери. Ее старшие братья и сестры, Юнь Юнь и Ми-Йо, были теми, кого отец ценил больше, но Найтірис была его "любимицей", потому что была единственной, кто смог вызвать в нем хоть какие-то чувства привязанности.

Найтірис была слабым ребенком, с чувствительной кожей и проблемами со здоровьем. Она часто болела, ее физическое состояние ухудшалось, и к 9 годам начала болеть шея, а правая рука потеряла подвижность. Лечение не давало результатов, и хотя официально говорилось, что это последствия падения с крыльца, в семье все знали, что это были следы жестоких методов воспитания ее отца, которые оставляли глубокие раны не только на теле, но и на душе девочки.

Найтірис, несмотря на свою болезнь и слабость, всегда была особенной для матери. Ли Юнь чувствовала, что ее маленькая дочь имеет важную миссию в этом мире — быть сильнее, чем казалось, и найти свое место даже в мире, который не желает ее принимать.

Расти в семье, где тебя почти никто не любил, было тяжело. Отец был жестоким — наказывал за малейшую провинность. Сломанная игрушка, неверный шаг, сказанное не в тот момент слово — все заканчивалось пощёчиной. С малых лет Найтірис усвоила: рядом с отцом нужно молчать, стоять прямо, почти не дыша. Единственным светом в её сером, холодном мире были мать и старшая сестра.

Мать, Ли Юнь, почти ослепшая и слабая, учила дочь всему, что должна знать женщина: как убирать, как готовить, как вышивать, как заботиться о детях и мужьях. Ее голос был мягким, руки — дрожащими, а сердце — наполненным тихим грустом. Старшая сестра, Юнь-Юнь, была заботливой, нежной, как весенний луч среди зимнего холода. Она заботилась о матери, водила её за руку по дому, помогала во всем и всегда защищала Найтірис, когда та попадала под горячую отцовскую руку.

— Когда ты вырастешь, ты должна помогать маме, — часто говорила Юнь-Юнь младшей сестре, — мне осталось недолго...

Она знала: её скоро продадут. Так и случилось. Едва ей исполнилось пятнадцать, как отец «отдал» её в соседнее поселение. Официально — замуж. Но все знали: её продали. За несколько золотых монет, как скотину. В обмен на призрачный мир между двумя семьями. Когда Найтірис узнала об этом, она не сдержала слёз. Как так? Как можно было отдать сестру? Её сестру? Отец даже не вздрогнул. Он просто сделал «сделку».

— Так ведутся дела в взрослом мире, — тихо сказала Ли Юнь, прижимая дочь к груди.

Найтірис вытерла глаза и молча приняла новую истину. Мир был жестоким. И рано или поздно он заберёт и её.

Конечно — Найтирис было больно.

Ей было всего шесть, когда сестру выдали замуж, но даже в таком возрасте она уже понимала: та же судьба ждёт и её. Мир не дарил надежды девочкам. Но на этом беды не закончились.

В тихие вечера, прячась в углу, Найтирис наблюдала, как отец тренирует её брата-близнеца — Мин Ё. Его он воспитывал совсем иначе: с гордостью, с похвалой, с глазами, горевшими огнём. «Ты — лучший. Ты — достойный», — повторял он, заставляя мальчика оттачивать каждое движение до совершенства.

Однажды девочка, не сдержавшись, подошла ближе. Спрятавшись за стеной, она едва выглядывала из-за края, наблюдая за ними. Движения Мин Ё казались ей чем-то магическим: плавными, точными, словно танец в воздухе. Найтирис не понимала, что именно происходит, но сердце тянуло её вперёд — к движению, к силе, к красоте.

Она начала повторять их. Медленно, осторожно, с едва заметной грацией. Её движения были неточными, но в них было что-то настоящее. И тогда произошло странное — одно из движений, сделанное инстинктивно, вызвало порыв ветра. Сильный, дикий, невидимый, но ощутимый. Отец остановился. Его глаза вспыхнули, когда он заметил, как ткань кимоно колыхнулась на ветру. Он резко обернулся и увидел девочку. Его рука уже сжимала кунай. Один взмах — и воздух разрезал звук удара. Брызги крови коснулись стены. К счастью, лишь порез. Но Найтирис не заплакала. Она опустила голову и прикусила губу.

Отец был в ярости. Он выругал её, схватил за волосы и безжалостно швырнул о стену — ту самую, что только что впитала её кровь.

Но и на этом беды не закончились. В тот вечер, когда за окном гулял спокойный, прохладный ветер, Найтирис помогала матери на кухне. Мама, слабая, но всё ещё нежная, попросила дочь принести ведро воды. Девочка молча взяла деревянное ведро и босиком побежала к источнику. Вода была ледяная, свежая, словно самое небо. Найтирис вернулась домой, осторожно ступая, держа ведро обеими руками. Но у входа на кухню что-то пошло не так. Она зацепилась за одну из игрушек брата — ту самую, которую он всегда разбрасывал где попало. Ведро качнулось, и вода пролилась на деревянный пол. Девочка упала, тонко вскрикнув:

— Не страшно, дочка. Просто вытри, а потом ещё принесёшь.

Эти слова, произнесённые тихим голосом, согрели сердце Найтирис. Она осторожно начала вытирать воду, будто стараясь не нарушить то редкое спокойствие, которое посетило её жизнь.

Они с матерью разговаривали — впервые за долгое время, словно подруги. Девочка поделилась мыслями: как хочет навестить старшую сестру, как скучает по ней. Юнь-Юнь, казалось, была счастлива в новой семье. Её муж обожал её, заботился, даже писал письма матери с благодарностями за воспитание жены.

— Если тебе повезёт, — улыбнулась мать, — у тебя тоже будет хорошая семья. Я этого не увижу, но хочу знать, что ты счастлива.

Но счастье длилось недолго. Вдруг на кухню вошёл он — отец. Его лицо было искажено гневом. Он остановился, посмотрел на мокрый пол, и на его губах появилась кривая усмешка:

Найтирис стояла молча, сжав губы. Лишь тихие всхлипы вырывались из её груди. Она уже знала: правда в этом доме не имеет значения. Всё, что она скажет, будет обращено против неё.

На момент этой истории Шан Цунгуй и Найтирис были примерно одного возраста — около десяти лет по человеческим меркам. Его мать, Сё Мё, решила взять сына с собой на рынок, чтобы купить ткань для пошива новых нарядов на продажу. Дорога была долгой: они шли почти час до далёкого рынка деревни Лотос, ведь их дом находился на самом краю Кантона.

Добравшись, Сё Мё начала выбирать ткани. Шан, как обычно, остался рядом с матерью, но его внимание привлекли шум и суета вокруг. Внезапно женщина услышала знакомый голос. Это была её давняя подруга Ли Юнь, которая также пришла на рынок с дочерью. Ли Юнь, улыбаясь, держала несколько пакетов с продуктами, а рядом с ней стояла худенькая девочка, прятавшая лицо в складках маминого кимоно.

Сё Мё тепло поприветствовала подругу, и женщины начали беседу. Тем временем Шан заметил девочку, молча стоявшую рядом с матерью. Она показалась ему необычной. Её тело было покрыто шрамами, а шея обмотана бинтами. На лице, на щеке, отчётливо виднелись следы шрама или припухлости. Её движения были скованы, особенно правая рука, которой она почти не двигала.

Шан почувствовал смесь любопытства и тревоги, глядя на эту девочку, которая, несмотря ни на что, стояла молча и не произносила ни звука. Будучи очень любознательным мальчиком, он решил подойти к ней. Протянув руку, он искренне представился:

Девочка сначала смотрела в землю, а потом медленно подняла голову. Её серые, глубокие глаза, полные страха и боли, словно заглянули Шану в душу. Она тихо ответила, почти шёпотом:

Шан не расслышал и переспросил:

Девочка уже чуть громче, но всё ещё неуверенно, повторила:

Мальчик улыбнулся и начал с ней разговаривать. Они быстро нашли общий язык, выяснив, что они ровесники. Шан начал расспрашивать девочку о её жизни. Он не удержался и спросил:

После этих слов девочка отошла от него и взяла мать за руку. Она оставалась рядом с Ли Юнь, молча глядя в землю.

Шан был озадачен. Он не понял, что именно произошло, но осознал одно — его вопрос причинил этой девочке боль. Пока Сё Мё и Ли Юнь продолжали беседу, Найтирис стояла рядом с матерью, смотрела вниз и изредка бросала взгляд на Шана Цунга. Найтирис отпустила кимоно матери и тихо ушла в сторону. Её шаги были осторожны, напоминали движения ойран. Она подошла к прилавку с какими-то украшениями, рассматривая их.

Шан внимательно наблюдал за Найтирис, которая медленно и осторожно подошла к стойке с украшениями. Её движения были сдержанными, будто она пыталась избежать чего-то или кого-то. Шан догадался, что её травмы, вероятно, сильно повлияли на её поведение. Она не выглядела как другие дети её возраста — её шаги были тяжёлыми и неуверенными, и всё в её манере двигаться говорило о глубокой боли и осторожности. Он не мог оставить это без внимания.

— Если хочешь, я могу помочь выбрать, — его голос был спокойным и дружелюбным, и он надеялся, что это немного снизит напряжение.

Найтирис медленно повернулась к нему и тихо сказала:

— Не надо. Я… я просто посмотрю.

— Может быть, когда-нибудь, если ты захочешь, мы сможем поиграть вместе? Я знаю несколько интересных игр.

Найтирис стояла перед Шаном, её серые глаза, до сих пор полные боли и страха, на мгновение изменили выражение. Казалось, она начала понемногу открываться, и в её взгляде впервые появилась искра любопытства. Шан был немного удивлён, но в то же время рад, что она начала говорить с ним после столь долгого молчания.

Она повернула голову к нему, и, хотя её выражение лица оставалось сдержанным, в глазах появилось нечто новое — детское любопытство, которое делало её облик особенно трогательным. Её губы едва заметно приподнялись, словно на мгновение она могла улыбнуться, но это скорее была лёгкая грация, чем настоящая радость. Она смотрела на Шана, и её следующие слова были тихими, но отчётливыми:

Она сказала это так, будто вопрос был важен не только как способ развлечения, но и как шаг к чему-то новому. Её тон оставался сдержанным, но в нём больше не было той отстранённости, что была в начале их встречи. Это была маленькая победа для Шана, и он почувствовал, что эта простая фраза — не просто слова. Это был знак того, что она готова хотя бы на мгновение довериться ему.

— Можно сыграть в "камень, ножницы, бумага". Это простая игра, и победы в ней быстрые, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и весело. — Если хочешь, можем даже придумать свои правила.

Найтирис, слушая его, внимательно наблюдала за его лицом, будто пыталась понять, действительно ли он заинтересован или просто хочет помочь ей отвлечься от боли. В её глазах больше не было страха или грусти — теперь в них была сосредоточенность и тихий интерес. Она, будто подтверждая его слова, посмотрела на его лицо и едва заметно кивнула.

— Хорошо, — снова тихо сказала она, но уже с лёгким интересом. — Давай, но играем по моим правилам.

Шан внимательно слушал Найтирис, его глаза чуть расширились от удивления, когда она озвучила свои правила. Он ожидал простой и лёгкой игры, но её вариант оказался довольно нестандартным, даже немного странным. Он не мог не заметить, что в её голосе было что-то другое — не просто интерес, а острота, исходящая из её характера. Что-то, далёкое от наивного детского удовольствия.

Найтирис произнесла свою версию правил с таким серьёзным выражением лица, что Шан начал подозревать, что для неё это не просто игра. Возможно, это был её способ установить контроль над ситуацией, возможно, даже маленькое сражение, в котором она сама решает, что правильно, а что нет.

Когда она упомянула "рогатку", его сердце немного учащённо забилось — он не знал, что это за ловушка, но чувствовал, что она не шутит.

— Ого, — пробормотал Шан, хотя в голосе слышалась лёгкая нервозность, — это уже серьёзно.

Он посмотрел на Найтирис — её лицо было спокойным, но в глазах всё ещё горела та странная искра интереса, дававшая понять, что она наслаждается процессом. Шан наблюдал за ней и чувствовал лёгкую настороженность, но любопытство всё же брало верх. Он был готов принять вызов, ведь, похоже, для неё эта игра значила больше, чем просто способ провести время.

— Ладно, — сказал он, улыбаясь, — я готов. Но только если всё будет по-честному!

Найтирис не ответила сразу. Она лишь слегка наклонила голову, и в её взгляде появилось что-то вроде скрытого одобрения. Она была не как другие дети, и её правила тоже были необычными. Это было её особое испытание, способ проверить, готов ли он к чему-то большему, чем просто весёлая игра.

Для Шана это был шанс узнать, какой она была на самом деле, эта странная девочка.

— По-честному? — переспросила она, будто обдумывая это слово. Затем, приподняв край своего кимоно, она достала из него маленькую рогатку, уже подготовленную для игры. Резинка была туго натянута, и на конце лежал маленький камешек — всё выглядело как настоящая ловушка, хотя для Найтирис это была просто часть игры, в которую она пригласила Шана.

Они начали играть. Каждый из них держал по две руки в игре «камень, ножницы, бумага». Сначала всё было весело: Шан быстро подстроился под ритм, его движения стали более решительными, а Найтирис сохраняла своё холодное и внимательное выражение лица, хотя он иногда замечал небольшие изменения в её взгляде — с каждой победой или проигрышем её глаза становились чуть мягче. Она была сосредоточена, казалось, каждый её жест был продуман.

Позже, когда одна из её рук была убрана после команды "Минус одна", Шан начал нервничать. Во время игры он замечал, как осторожно Найтирис обращается с рогаткой — она была готова к «выстрелу», и её глаза внимательно следили за ним.

С каждой следующей выигранной рукой Шан понимал, что эти правила — не просто физическое испытание, но и проверка психологической выносливости.

— Ты серьёзно? — сказал он, стараясь сохранять спокойствие, когда Найтирис снова безжалостно объявила следующий раунд. — Вот так выглядит детская игра?

Найтирис не ответила словами, её взгляд стал ещё более сосредоточенным, и это заставило Шана почувствовать, что он всё ещё на тонком льду.

— Ты готов? — спросила она с едва заметной улыбкой на губах, с выражением, которое было одновременно детским и глубоко серьёзным.

Найтирис тихо прошептала "прощай", её голос был почти неразличим, но Шан всё же уловил каждое слово. Казалось, она пыталась сохранить дистанцию, хотя её взгляд ещё какое-то время оставался на нём. Затем, осторожно положив руку ему на голову, она погладила его — будто хотела передать что-то важное без слов. Этот жест был кратким, но для Шана значимым — как нечто большее, чем просто приветствие или прощание. Возможно, это был её способ показать доверие или просто взаимопонимание.

Шан не мог до конца понять, что это значило, но он чувствовал, что эта девочка, несмотря на своё молчание и загадочность, была не такой, как другие. Её поступки, даже самые простые, имели в себе что-то особенное.

Ли Юнь, заметив, что они всё ещё не простились, подошла и тихо сказала:

— Нам пора, дочка. Скажи «до свидания» тёте Сё Мё и Шану.

Найтирис покорно опустила взгляд, кивнула и, не сказав больше ни слова, направилась к матери. Ли Юнь взяла её за руку, и они пошли в сторону выхода с рынка. Шан остался стоять, наблюдая за ними. Его сердце немного сжалось от того, как быстро они исчезли в толпе. Он не мог забыть её взгляд, её тихий голос и тот момент, когда она нежно погладила его по голове...

Время шло, и для Найтирис наступал период перемен. В её жизни становилось больше моментов счастья и гармонии. Она наконец наладила связь с братом, Мин Ё. Как оказалось, несмотря на различия во внешности, у них появилось много общего. Они хорошо понимали друг друга, находили темы для разговоров, и это приносило ей чувство покоя. С братом было легко: она всегда могла положиться на него, а даже его мягкая забота придавала ей сил. Мин Ё, как любимец отца, часто заступался за сестру, просил, чтобы отец не трогал её. Найтирис была благодарна, но и понимала, что в ней скрывается опасный потенциал, который трудно контролировать. Её сила ветра иногда вырывалась наружу, когда она злилась или пугалась. Она усердно тренировалась втайне, стараясь обуздать свою сущность.

Но вместе с этими испытаниями в её жизни появился и новый луч света — её лучший друг, Шан Цзун. Они познакомились однажды на рынке — без слов, но будто сразу поняли друг друга. Со временем они стали проводить всё больше времени вместе, и каждый новый момент приносил радость. Шан Цзун был для Найтирис идеалом: красивый, умный, с отличным чувством юмора. И хотя он был немного высокомерен, она видела в нём человека, которого могла бы назвать лучшим другом и опорой. Вместе они часто бывали у реки, где их компания размышляла о жизни. Шан Цзун, будучи хорошо образованным, часто делился с Найтирис знаниями, рассказывал о своей матери, достижениях, науке и историях из книг, которые приносил. Для Найтирис это был настоящий мир, что открывался перед ней, хоть она не всегда понимала то, что читала. Она плохо умела читать и писать, и тогда Шан Цзун решил её научить. Они вместе писали письма, изучали слова, и Найтирис начала понимать, как важно уметь выражать себя словами. Её почерк был не самый лучший, но она не сдавалась и постепенно становилась всё увереннее.

Со временем Найтирис поняла, что её чувства к Шан Цзуну куда глубже, чем просто дружба. Её сердце билось быстрее, когда он был рядом. Каждый его взгляд, каждый жест казались для неё особенными. Ей было трудно это осознать. Она часто краснела в его присутствии, а сердце учащалось, когда он касался её руки или сидел рядом на траве под деревом. Она даже начала задумываться — а вдруг это любовь? «Не может быть», — думала она, когда пыталась сама себе объяснить свои чувства.

К тому же, отношения с её отцом становились всё более тревожными. Она начала замечать странную его заинтересованность в ней. Иногда он пытался приблизиться, касался её бедра, руки, талии — это вызывало у Найтирис тревогу и дискомфорт. Он стал часто говорить, как сильно восхищается её матерью, утверждал, что она стала очень привлекательной для него и что мог бы забрать её себе, если бы захотел. Это казалось ужасным. Найтирис не могла понять, почему он ведёт себя так странно, и как это повлияет на её жизнь.

Несмотря на всё это, Найтирис была объектом многих сватовств. Юноши часто приходили к ней, хоть и имели свои мотивы — стремились к политической выгоде через клан Лотоса. Она была одной из близнецов, а это значило, что часть власти, которую она могла унаследовать, пришлось бы делить. Поэтому они видели в ней ресурс, а не личность, что только усиливало давление.

Сватовства были моментами, которые она ненавидела больше всего. Они были обязательными, но чужими. Юноши приходили в её дом, стараясь казаться достойными и сильными, чтобы завоевать её сердце. Но всё было не так просто. Они смотрели на неё с надеждой, пытаясь угадать, какая она на самом деле. Но, когда никто из них не мог заглянуть глубже — за её кимоно, за которым скрывалась правда — всё заканчивалось тёмными взглядами, быстрыми отказами и разочарованием. Их взгляды останавливались на её руках, шее и груди, покрытых уродливыми шрамами, ожогами, порезами и синяками, оставшимися от её отца. Это была ловушка, скрытая под одеждой, и не каждый мог выдержать, увидев её раны. Она знала: на лицах претендентов появлялись отвращение, страх, даже ужас. Это было самым тяжёлым — видеть, как люди видят её шрамы и больше не хотят иметь с ней ничего общего. Найтирис не могла объяснить, почему её тело отражает её жизнь таким образом. Не могла сказать, что это было следствием отцовской "любви". Она не могла объяснить, почему они становились свидетелями её боли. Поэтому каждый новый день сватовства становился для неё всё тяжелее. Она чувствовала, как теряет силы, как это лицемерное общество навязывает ей роль, которую она не желала играть.

Мать была единственным человеком, кто пытался поддержать её. Она видела, как дочь старается избежать всех этих обрядов, как пытается не сломаться. И хотя мать хотела для Найтирис будущего, она понимала, что сватовства не принесут ей счастья. Поэтому, даже когда Найтирис не могла выйти из дома из-за постоянного контроля отца, она помогала матери по хозяйству. Однако больше всего покоя Найтирис находила в своём личном мире — в шампунге, куда убегала каждый вечер, где могла остаться наедине со своими мыслями.

Но с каждым новым испытанием Найтирис начинала понимать, что есть и другой путь. Ночью, когда всё замирало, а отец, пристально следящий за каждым её шагом, засыпал, она сбегала. Никому не позволяя узнать, где она была, где искала те моменты, когда могла быть собой — со своим другом Шан Цзуном. Её сердце билось быстрее каждый раз, когда они встречались, и даже в темноте, в этой ночной безопасности, она чувствовала, что находит утешение в его компании. Он был тем, кто мог понять её боль, даже без слов. И именно это было для неё наибольшим облегчением.

Тем временем сватания становились всё хуже, и каждый новый парень, что приходил, оставался наедине с Найтирис всего несколько минут, прежде чем отказаться. Она не могла забыть, что их отвращение было вызвано не её недостатками, а ранами, оставленными отцом.

Но даже среди этой боли Найтирис начала понимать, что надежда всё ещё есть. Она была не одна.

После очередного неудачного сватовства, вечером Найтирис одиноко сидела в своей комнате. Собрав небольшую сумочку с самым необходимым — любимыми сладостями и тёплым пледом — она оделась и подошла к окну, неспешно открывая его. Вдруг в коридоре раздался резкий шорох, а затем послышались тяжёлые шаги. Найтирис мгновенно похолодела, узнав походку своего отца.

Она быстро легла на кровать, притворившись спящей, и почувствовала, как дверь её комнаты открылась. Отец вошёл, его взгляд сразу остановился на ней. Он подошёл к кровати, схватил её за тонкий халат и грубо швырнул назад на подушки. Найтирис не успела опомниться, как он навис над ней, обжигая её шею горячим поцелуем.

Из её груди вырвался испуганный стон. Её губы безмолвно умоляли о пощаде, но мужчина, казалось, не слышал её. Его поцелуи становились всё более настойчивыми. Он медленно начал расстёгивать пуговицы её халата. Найтирис, охваченная ужасом, собрала всю свою силу и оттолкнула его.

Девушка долго бродила по лесу, прячась от каждой тени. Несколько дней она провела, скитаясь без чёткого направления, пока не добралась до небольшого городка, где случайно встретила Шан Цунга, который и забрал её к себе.

Соседняя деревня казалась ей настоящим раем, местом, где она могла бы наконец почувствовать себя в безопасности. Но её покой длился недолго. Отец, несмотря на расстояние, всё-таки нашёл её и силой вернул домой.

На этот раз Найтирис понимала, что побег не решит её проблемы. От отчаяния она решила притвориться, что согласна на брак, который ей навязывали. Её выдали замуж за молодого, но довольно состоятельного купца, который занимался торговлей ящиками и другими товарами.

Прошло время...

• Найтирис сидела у окна, глядя на пустой двор, где раньше цвели цветы, а ветер тихо шелестел листвой. Но сейчас, вместо тишины, её сердце переполняла пустота. Брак, который она вынуждена была принять, был тяжелым испытанием. Она даже не могла сказать, когда её чувства к Убуясики превратились в холодную отстраненность. Он, конечно, любил её, но это не могло изменить её боли, причиненной собственным отцом. Убуясики — человек, который привязал её к себе силой. Она не имела права решать свою судьбу, даже в самые сильные моменты.

В тот день, когда её жизнь изменилась, Найтирис была дома одна. Её муж уехал на несколько дней по делам, оставив её в одиночестве. Она была спокойна, пока не пришла соседка. Она не была близкой подругой, но в этот день её слова прозвучали, как гром среди ясного неба.

"—Твоя мать лежит посреди улицы, у порога вашего дома."

Найтирис не могла поверить своим ушам. Она быстро побежала домой, а сердце билось в груди, как в лютой треске. Как только она увидела мать, её тело упало на землю. Мать была уже мертва. Шок и боль охватили Найтирис.

"—Почему? Почему моя мама умерла?" слезы заливали её глаза. Она упала на колени возле тела, не в силах поверить в то, что произошло.

И вот, когда её крики разрывали тишину, из дома вышел её отец, Сихань. Он выглядел равнодушным, как всегда, словно смерть матери была ему абсолютно безразлична.

"—Кто тебя отпустил к нам? Убирайся, тебя дома ждёт муж," его слова были холодными, и он даже не обратил внимания на её слезы.

Найтирис, пораженная тем, что её отец не чувствует никакой боли, спросила:

"—Почему моя мама мертва? Почему ты не похоронил её? Почему мне приходится узнавать об этом от чужих людей? Сестры нет дома. Ты что, не слышал? Я несколько месяцев не была дома! И теперь моя мать лежит на улице, и ты даже не удосужился сделать ничего!"

Си Хань, вместо того чтобы ответить на её вопросы, схватил Найтирис за шею, поднял и яростно ударил её об стену. В его словах не было ни капли жалости.

"—Она умерла, и мне некуда деть её труп. Поэтому выбросил её на улицу. Ты, наверное, слишком глупа, чтобы этого не понять!"

Боль от слов отца и физическая боль от удара охватили Найтирис, но гнев, который она испытывала к нему, вырос в её сердце. Она стала другим человеком в тот момент. Её способности, которые она никогда не могла полностью контролировать, разгорелись изнутри.