Предварительное дознание. Глава 3
irizka2Глава 3
2037. 23 апреля.
Берлин. Аллея Пренцлауэр 73.
Unsere Seelen sind von den Wilden
Und Flügel um den Himmel zu erreichen
Lass die Sonne in den Ozean fallen
Lass die Erde sich hervorbrechen in Flammen
(Laibach - B Maschina)
Будильник поднял меня в семь утра. Будильнику наплевать, что вчера было выпито больше нормы, что у меня отвратительное настроение и, скорее всего, на работе ждёт увольнение. На это также было плевать двум ворчащим сорванцам, которых мне предстояло сначала поднять, а потом собрать и отвести в школу.
Я жил в одной комнате с Камилой и Маем. Квартира у тётки была огромная – она получила её от государства после рождения близнецов. В ней находились и шикарная кухня с керамической плиткой с индийскими мотивами, и огромная гостиная с плазмой на полстены, и несколько гостевых спален, пустых и необжитых. Однако я возился с малышами с их младенчества и по привычке продолжал ночевать с ними в одной комнате. Жил, заботился, водил в школу и кормил завтраками. Не пытался заменить им мать, просто Анна не любила общественные места и потому старалась не появляться в школе, как и в детском саду, а до этого и в группах поддержки молодым родителям.
Так что, несмотря на отвратительное состояние и желание пропустить рабочий день, пришлось встать и выполнять свой общественный долг.
Шкаф Камилы был под завязку забит розовыми платьями с оборками, кружевными колготками и лакированными туфельками. Все кому не лень, каждый случайный знакомый, считал своим долгом сделать ей подарок. Камила росла как маленькая принцесса, хоть я и старался привить ей уважение и терпение к окружающим, она всё равно разительно отличалась от своих одногодок. Девочек в этом мире осталось так мало, что их все воспринимали как сокровище и старались превратить их жизнь в сказку, забывая о том, что они такие же люди, как и мы.
В шкафу Мая было много светлых рубашек пастельных тонов, клетчатых старомодных штанишек и подтяжек с картинками из мультфильмов. Вроде и мальчишеская одежда, но такая, что явственно показывала необычный статус Мая. Единственный, пожалуй, аксессуар из его вещей, который точно не подошёл бы девочке – это очки в широкой оправе. Мой племянник – маленький мальчишка с затравленным взглядом, желал того же, что и его сверстники во все времена: запрыгнуть с разбегу в лужу или свалиться с велосипеда, не боясь упрёков. Но Анна старательно лепила из него идеального омегу: так же отводила на маникюр вместе с сестрой, и в парикмахерскую, где его волосам придавали форму удлинённого каре и подкрашивали пряди в более светлый тон.
И каждое утро сборы в школу превращались в катастрофу.
Камила одевалась в считанные минуты – приготовленное выглаженное платьице, собранный портфель и коробка с завтраком. У неё всё было аккуратно и безупречно. Май же ворчливо комкал очередную рубашку, заявляя, что он ненавидит бежевый, а светло-бирюзовый его бесит, и, если я не выкину эту розовую с лиловыми полосками приталенную рубашку, он порежет её ножом. Май ненавидел надевать то, что покупала ему Анна. Мои же подарки тётка тайком отправляла в утилизатор.
— Послушай, эта почти коричневая. Нейтральный цвет и подходит к твоим брюкам.
— Она девчачья! Камила такие носит!
— Не ношу… — сестра сморщила носик.
— Все альфы в нашем классе будут над ней смеяться! — Май устал бороться и теперь просто плакал. — Меня все там ненавидят, потому что одеваюсь как девочка. Они обзывают меня девчонкой с длинной писькой. Не хочу больше носить такое!
— Сегодня же куплю тебе синюю. Обещаю! — а я устал кормить его обещаниями. Даже если принесу ему новую рубашку, даже если куплю чёрные джинсы или спортивные штаны, Анна всё равно всё сделает по-своему – невозможно идти ей наперекор. Потому что не хочу с ней ссориться – она их мать, и запросто может просто выставить меня за дверь и запретить с ними общаться.
Стоило сходить в школу и поговорить с учителем. Сделать это надо было уже давно, но обычно я был занят своими проблемами. Продолжать с этим тянуть – разрушать жизнь мальчику. И дело явно не в одежде: одноклассникам Мая что-то не то вкладывают в голову учителя или их родители.
На работе меня возможно уже и не ждали, и потому со спокойной совестью я задержался в школе, рассчитывая поговорить с учителем. Школ в Берлине осталось всего четырнадцать, классы получались крохотными, и учителей имелось с избытком. В классе кузенов всего десять учеников и, кроме Мая и Камилы, – все остальные альфы или беты. Камила – единственная девочка на весь поток, и вокруг неё постоянный ажиотаж и множество поклонников. Май на фоне сестры терялся, его будто оттесняли в сторону, от этого и без того подавленная личность могла окончательно сломаться. Но Май, так же как и Камила, в будущем будет составлять ту немногочисленную треть населения, что может дать потомство и продолжить наш род. Май так же ценен, как и Камила. И школьники, их родители и особенно учителя должны это понимать.
— Добрый день господин Мюллер, — мужчина в сером костюме и с сухим голосом недовольно поморщился, но все же пожал мне руку. — У нас уроки через десять минут, вы что-то хотели?
Кабинет Арнольда Шварца, учителя младших классов, оказался маленьким и пропахшим пылью. На стенах – фотопортреты известных философов и писателей, стеллаж с книгами занимал большую часть пространства. Широкий стол и кресло вовсе лишали свободного места. Арнольд остался стоять, я, подпирая плечом Гёте и Шиллера, поставил предложенную кружку кофе на Канта и смахнул густой слой пыли с Виланда. Книги – это сильное оружие, и сейчас мне хотелось взять томик потолще и стукнуть учителя для профилактики.
— Человечество изменилось, господин Шварц. Мы не можем жить старыми устоями, навязывать традиционные ценности. То, каким будет общество завтра, всецело зависит от вашей способности научить детей толерантности и терпимости. Без омег у нас нет будущего, а женщин в мире не осталось, — я мог бы говорить на эту тему часами, ведь написал сотни статей в газеты и журналы, работал с психологами и публицистами. Но Арнольд Шварц, казалось, живёт в другой эпохе.
— То, что мальчик не может вписаться в коллектив – не моя вина. Май постоянно дерётся с другими детьми, он ведёт себя непристойно. Если бы не его сестра, его давно бы отчислили.
— В стране всего тысяча детей их возраста, никто его не отчислит, вы прекрасно это понимаете! Май хороший мальчик, на которого слишком сильно давят. Вы или ваши ученики заставляете его ненавидеть себя!
— Май завидует сестре, всё его поведение указывает на это!
— Если бы Май завидовал, он бы хотел быть девочкой, но он просто не желает быть омегой!
Бесполезный спор затянулся на полчаса, и в итоге пришлось идти к директору. Я не учился на педагога и не мне менять психологию детей, не в моей компетенции влиять на школьные правила, но моего красноречия хватило, чтобы убедить директора пересмотреть программу господина Шварца.
Из школы вышел выжатый как лимон – пробиваться через человеческую твердолобость всегда тяжело. На парковке напротив входа сидел мой кузен, и я сел с ним рядом. Без зазрения совести достал сигарету и, не обращая внимания на запрещающие знаки, закурил. Май плакал, он часто так проводит переменки. Май не слабак и не плакса, он просто маленький мальчик, над которым смеются одноклассники и которого не понимают взрослые. Как долго этот мир будет таким – непонимающим?
— Маме не говори, — он попытался смахнуть слёзы и вытереть нос. — Теперь меня точно переведут в другую школу.
— Не переведут, — я говорил твёрдо, не переставая спокойно дымить, хотя внутри трясло от бешенства – разговор с Арнольдом прошёл впустую. — Тебе нужно давать серьёзный отпор, если тебя задевают.
— Я побил Карла! Он смеялся, что у меня мерзкий запах, потому что я омега. Сказал, что я пахну как тухлая килька! Я врезал ему между глаз и разбил очки. Но он пожаловался господину Шварцу, и тот выгнал меня с урока. Господин Шварц сказал, чтобы я не возвращался, пока не обдумаю свои поступки.
Я обречённо вздохнул. Могу ли я написать на этого Шварца жалобу на непедагогичное поведение? Или сразу устроить ему разнос в газете?
Май снова всхлипнул и, отодвинув мою руку с зажатой сигаретой, забрался мне на колени. Май пах слезами, страхом и пыльными книгами. Запах омеги в нём был ещё слаб, он ещё ребёнок, такой же ребёнок, как и все остальные в его классе. Такой же… Я обнял его, прижал светлую макушку к своему плечу и пообещал, что всё будет хорошо…
Сколько таких мальчишек по всему городу?
В первый год после появления лекарства в Германии родилось восемь тысяч детишек, в Берлине – меньше тысячи. Из них всего две девочки и, судя по статистике других стран, нам ещё повезло. Повезло и с омегами, которых было около сорока процентов, так как в других странах процент омег составил тридцать. Тридцать грёбаных процентов омег на семьдесят альф и бет. Как они будут их делить? И будут ли? Судя по поведению мальчишек в классе Мая, не нужны им омеги. Не нужно приготовленное неумелыми генными инженерами будущее. Не нужны рожающие мужчины.
Восемь лет ведь прошло. Мне были понятны мнения стариков и пожилых людей – им сложно было отринуть старое представление о семье и о традиционных парах. Сложно было начать отношения с мужчиной, когда большую часть жизни прожил с женщиной. Потому по статистике в Берлине так много одиноких пенсионеров. Молодое поколение изменения принимало проще, но все равно осталось немало прожженных гомофобов, не готовых расстаться со своей анальной девственностью. Так что я – не исключение, даже можно сказать тенденция. По статистике около тринадцати процентов населения Европы полностью отказались от секса в связи с отсутствием участия в нем вагины.
Мир не меняется в одночасье, такие вещи надо долго и мучительно осознавать, обдумывая и взвешивая все детали. Только не каждому дано – умение думать. Герман и меня пытался убедить все пересмотреть – но я своей позиции держался твердо именно потому, что все тщательно продумал. Взвесил, поставив на одну чашу красивую полногрудую деву, а на вторую волосатого хмурого мужика. Как вообще между ними можно выбирать? Нет, изменения явно не по мне.
Но дети – податливый и пластичный материал, который можно превратить во что угодно. Научить любить и уважать своих партнеров, принимать свой мир таким, какой он есть. Показать им преимущества и перспективы. Дети не будут помнить того времени, когда вместо омег у нас были женщины. Они легко научатся отличать пол по незаметным нам пока внешним признакам, или по запаху, который хоть несильно, но имел некие различия. Они смогут воссоздать нашу цивилизацию, осознанно делая выбор в пользу мужчин.
Германия всегда славилась толерантностью, и в двадцатых годах по статистике у нас было заключено больше однополых браков, чем в любой из стран, где эти браки были разрешены. Так что же случилось с этими либеральными людьми?
— Ты меня один понимаешь, дядя Эдди, — Май успокоился, но продолжал цепляться за мой пиджак и вытирать об него мокрое лицо. — Когда я вырасту, то стану таким же, как ты! И докажу им, что я тоже могу быть как альфа… ведь правда?
— Правда, Май. Ты очень умный и сильный мальчик, смотри, какой у тебя упрямый подбородок и разрез глаз как у настоящего бойца. Ты можешь быть, кем захочешь. И каким захочешь.
— Я очень хочу вырасти.
Как и все дети…
***
Берн Курце позвонил мне в десять. Я кое-как смог договориться с Маем и оставил его с сестрой. Камила пыталась поддерживать брата, но чаще она терялась под тоннами лести и водопадами лжи со стороны остальных и просто не понимала проблем Мая.
— Ты сегодня появишься? — голос начальника не предвещал ничего хорошего. Я тут же представил его недовольный взгляд и быстро бегающие глаза.
— А это необходимо?
— Где моя статья, Эдвард? Я собирался пустить её в пятничном номере. Почему её до сих пор у меня нет?!
Статья, конечно. Даже если меня пошлют на все четыре стороны, от материала, тем более первоклассного, Берн никогда не откажется. Не сбрасывая звонок, я открыл почту и послал ему доделанную работу. Благо всё закончил ещё вчера днём.
— Проверь почту, Берн. Я приеду через полчаса, и мы всё обсудим.
Порядок в редакции всегда напоминал хаос. То, как раскидывают бумаги верстальщики, как смешивает колонки корректор, и как небрежным движением руки всё это безобразие дизайнер превращает в новый выпуск – можно снимать на камеру. Я в этом хаосе давно и удобно обосновался так, чтобы всеобщая суматоха меня затрагивала по минимуму: уже много лет не занимался грязной работой, связанной с подгоном по срокам и последними штрихами в неумелых наработках. Приходил пораньше, сбрасывал работу начальнику и сваливал домой, делая вид, что проблемы газеты меня не беспокоят. Но было время и, не спорю, оно было прекрасным, приходилось почти жить в Ди Вельт: приносил бритвенный станок на работу и заваливался спать на диванчике рядом с кухонным закутком, где по утрам теперь пью кофе.
Из молодого журналиста, пытающегося пробиться из общего списка студентов-практикантов, я стал достаточно популярным и известным публицистом. Но если Матиас Дёфнер уволит меня со скандалом, вся прошлая работа пойдёт прахом.
В одиннадцать работа в издательстве кипела как в улье. Совсем отвык появляться тут в это время и снующие по переходам сотрудники вызывали приятную улыбку и море воспоминаний. Грей Камерланд, наш секретарь, заметив меня, распахнул глаза и стал активными жестами показывать в сторону кабинета Курце.
— Знаю, знаю, — я махнул ему рукой и завернул в свой кабинет. Нужно было выдохнуть, собраться с духом. Нужно было стать смелее и признаться, что по пьяни поцеловал жену нашего гендиректора. Идиот…
— Эдвард? — дверь приоткрылась, и ко мне заглянула Лори, немного смущённо пряча глаза. — Можешь посмотреть мою новую статью?
Я в замешательстве, почти на автомате, взял из её мягкой ладони флешку и кивнул. Девушка кокетливо улыбнулась и, поблагодарив, закрыла двери. Всё ещё ничего не понимая, открыл файл и уставился на наивный текст с кучей ошибок и криво построенными фразами. Лори не рассказала мужу? Лори решила оставить меня в газете только ради того, чтобы отдавать на проверку свои работы?
Дверь снова приоткрылась, впуская вернувшуюся девушку. Теперь в её руке был кофе, явно наспех приготовленный Греем. Лори поставила передо мной чашку и, сжав губы, выжидающе посмотрела на меня.
— Думаю, ты должен попросить прощения! — после минутной паузы объяснила она причину своего ожидания.
— Прости, Лори, я был пьян и не осознавал, что творю, — выдал стандартную фразу, не вкладывая в неё ни капли сожаления.
Она улыбнулась, искренне и явно без обиды – невозможно было не улыбнуться в ответ.
— Конечно, Эдвард, все мы совершаем ошибки, и, надеюсь, ты останешься моим другом.
Я лишь кивнул, а Лори загадочно хихикнула и послала мне воздушный поцелуй, окончательно лишая понимания всего происходящего.
Когда в университете нам давали курс о психологии и мотивах поступков женщин, я пропускал его, беспечно предположив, что с женщинами в своей жизни больше не столкнусь. Но вот она – загадка природы и несравненное чудо, которое было бы неплохо занести в красную книгу, как исчезающий, вымирающий вид, не поддающийся логическому осмыслению.
Впрочем, всё это было не важно, я чувствовал себя счастливым идиотом и, расплываясь в улыбке, стал дополнять и корректировать наработки Лори, совершенно забыв про Курце. Наверно, женщины всегда будут влиять на меня подобным образом – очаровывать, подчинять и заставлять мечтать о них, что бы ни случилось. Как бы не повернулись мои отношения с Лори, была уверенность, что никогда не смогу разлюбить или перестать поклоняться её прекрасному образу…
— Эдвард Мюллер! — Берн влетел ко мне красный как рак и смерил уничижающим взглядом. — Совсем обнаглел, малец? Почему я должен ждать тебя и бегать по всему этажу в поисках тебя?!
— Наши кабинеты напротив…
— Уволю к чёртовой матери и не посмотрю на твоё резюме и известное имя! Такое место, как в Ди Вельт, ты никогда не найдёшь!
— Ладно, ладно. Чего ты завёлся, — я подвинул к начальнику свою чашку кофе, и он схватился за неё. — Статья готова, я пришёл…
— Не панибратствуй! Ты из меня верёвки вьёшь! Нервы ни к чёрту. Твою статью ставим на первую полосу, а получил я её всего час назад!
— Ты хотя бы прочитал?
— Да, — Берн тяжело и устало выдохнул. — Сухо, скомкано, лаконично. И завораживающе как всегда. Про этого… Дитера, ты вообще отлично написал.
— Кстати, мне надо ехать в Крипо, сегодня вызвали мужа погибшего, хочу присутствовать на его допросе, — я быстро закрыл лэптоп и стал одеваться, показывая, что разговор с главным редактором закончен.
— Отлично, придержу немного статью, может, что-нибудь добавишь!
Я лишь молча повёл бровью – не люблю в последний момент что-то менять, да и выбрасывать сырой материал тоже не буду. Но с Берном начинать спор – бесполезно. Лучше промолчать и остаться при своём.
К полицейскому участку подъехал к часу дня. Захватил с собой три стаканчика кофе и сдобы – по пути заехал в Цайт-фюр-Брот на Альте Шенхаузер и купил штрудель с корицей. Рядом с кабинетом Альберта сидел сжавшийся пожилой мужчина, его лицо казалось потемневшим от усталости или горя. Я даже не сразу узнал в нём мужа последнего погибшего: на фотографиях Гайсберг выглядел тучным, улыбчивым, сейчас он словно похудел килограмм на двадцать и постарел на столько же лет. Неуклюже кутаясь в ставший внезапно большим пиджак, он смотрелся больным стариком.
Пройдя мимо него в кабинет, я поставил перед детективами коробку с выпечкой и кофе. Альберт работал за столом – у них, кроме маньяка-убийцы, висело ещё с десяток дел, и я отнёс ему порцию. Сайман выглядел помятым, очевидно вчерашний загул не добавил альфе бодрости. Пожалел бы его, да сам был невыспавшимся. Потому, забрав кофе, присел на диван и напомнил про посетителя.
— Сейчас пригласим, — Сайман набил штруделем полный рот и, давясь, пытался запить его остывшим кофе. — Только не говори, что сам пёк!
— Купил, — усмехнулся я, неспешно потягивая химическую гадость из стаканчика. — Почему у вас подозреваемый в приёмной дожидается?
— Думаешь, он подозреваемый? — Альберт оторвался от компьютера и сдвинул маленькие очки на кончик носа. — Я бы взял его кровь на проверку. История о поездке в Мюнхен могла быть лишь прикрытием...
— Я ничего не думаю, — быстро отрезал я. — Это ваше дело думать, мне надо только следить и статью писать, так, чтобы ваше начальство меня не убило, а моё похвалило.
Сайман хохотнул, подавился куском, стал кашлять и, вырвав из моих рук стаканчик, выпил мой кофе залпом. Я только поморщился, но промолчал – всё равно пойло было отвратительным.
Приглашённому в кабинет Себастьяну Гайсбергу предложили табурет и воды. Усевшись, он постоянно всхлипывал и тёр глаза грязным платком. Судя по физиогномике, человеком он был суровым и мстительным – голова крупная с выступающим квадратным лбом, нижнее веко оттянуто, что говорило о взрывном характере, нос широкий, губы мясистые, подбородок крупный. Себастьян – суровый, строгий к себе и окружающим, сейчас всхлипывал, как ребёнок, и просил сказать, что всё это ошибка и его Дитер жив...
Готовясь к течке мужа, он повёз детей к отцу и не ожидал, что Дитер выйдет из дома в таком состоянии. Но в холодильнике почти не осталось еды, и заботясь о муже, Дитер около двух позвонил и сообщил, что сходит в магазин. О начавшейся на сутки раньше срока течке омега ничего не сказал, он был чересчур тактичным и покладистым, на своего альфу не давил и очень его любил. По крайней мере, так рассказывал Себастьян. Домой омега больше не вернулся. Пока Себастьян продолжал говорить по кругу одно и то же, заливая бланк дознания слезами и соплями, Альберт послал запрос в тот магазин, надеясь, что видеокамеры засекли хоть что-то.
Через час мы проводили безутешного вдовца в морг и наблюдали настоящую истерику, перешедшую в безумие. Себастьян хотел отыскать того, кто это сделал, собираясь задушить убийцу собственными руками. Я вышел покурить, не желая смотреть и слушать эту сцену. Потери ломают людей, а отчаянье толкает на безрассудные поступки. Было понятно, что угрозы Себастьяна не пустые слова – несмотря на его непривлекательный характер и такую же внешность – любовь и счастье у них в семье были настоящими.
Даже когда этот мир скатится в тартарары, найдутся те, кто не разучится любить, и они будут держаться за свои чувства, продолжать жить... надеяться...
Или убивать.
Сайман присоединился ко мне почти сразу, предложил сигарету, и я по привычке её принял, только потом вспомнив, какую гадость он курит. Неловко замял сигарету в карман и достал свои – Мальборо прайм. Марки старые – набивка новая.
Воздух был свежим и по-весеннему тёплым. Хотелось вдохнуть его глубже, но раздражающий и давящий запах альфы мешал это сделать. Как он вчера мог показаться возбуждающим? Наверно, я действительно перебрал. Сейчас от терпкого и яркого мускусного амбре мутило, тянуло спрятаться от подавляющей агрессии. Запах самоуверенности, наглости и доисторической самцовости – вот она собачья альфья натура во всей красе. Лучше бы мы подхватили ДНК пятнистых гиен.
— Вчера отлично посидели, — подал голос Сайман, через пару минут молчания. — Мне понравилось, можно ещё как-нибудь выбраться.
— Лори вряд ли захочет, — я хмыкнул, вспоминая недовольное лицо девушки после вчерашнего поцелуя, и тяжело вздохнул, огорчённый своими воспоминаниями, Сайман дружески похлопал меня по плечу. — Но у меня есть знакомая. Приятная дама, зовут София. За кругленькую сумму готова провести ночь с ласковым мужчиной, — и невольно усмехнулся, вспоминая старую подругу.
— Проститутка?
— София говорит, что если плата меньше двадцати тысяч, то это не проституция.
— Спасибо, но мне не за этим. Мы же просто общались. И ты можешь пригласить Лори с мужем, думаю, он тогда выпустит свою бабочку из-под замка, — Сайман рассмеялся, а я отодвинулся от его руки. Почему он на меня так давит? Хочется спрятаться и не высовываться, словно подсознательные страхи просыпаются, крича об исходящей опасности.
— Поехали, — к нам вышел Альберт и, поморщившись, помахал ладонью, разгоняя сигаретный дым. — Из магазина прислали запись, Дитера затащили в машину на парковке, мы уже проверили номера и вычислили адрес.
Машинально нащупал свою камеру, профессиональную дорогущую малышку, которую таскал с собой ещё в Мосуле. Снимать ей приходилось многое, и даже поимка преступника не в новинку. Но внутри я всё равно содрогнулся – не хотелось встречаться лицом к лицу с насильником и убийцей пятерых омег.
Предполагаемого маньяка звали Рудольф Тартотье, тридцать семь, инъекцию получил в тюрьме, где сидел – барабанная дробь – за изнасилование и кражу со взломом. Видимо, прошлые ошибки его ничему не научили. Сейчас в тюрьмах правила поменялись, из-за тестостероновой агрессивности альф стараются держать подальше друг от друга, и большая часть камер – одиночки, выпускают бунтарей лишь на короткое время, так что оказаться там – перспектива не из приятных.
Пока ехали, я посмотрел старые снимки и проверил состояние батареи фотоаппарата. Временами поглядывал на полицейских, стараясь запомнить их за работой. Сайман напряжённо всматривался в дело Рудольфа на лэптопе, его лицо стало сосредоточенным и оттого намного более агрессивным. Глаза потемнели и уже не выглядели по-детски большими и наивными, непринуждённая весёлость и простодушие стёрлись, сменившись целеустремлённостью и собранностью. Сейчас Сайман выглядел совсем иначе, и мне стало интересно – какой он настоящий.
В дороге я сделал несколько снимков, сохраняя образы суровых полицейских для истории. Такие кадры потом можно использовать для блога или пустить на мелкие статьи для интернет-журналов.
Альберт припарковал машину в жилом районе Райникендорфа. Сотни обычных многоэтажек в Сенфтербергском кругу, некогда занятых семьями с простыми работягами, подростками и детьми, сейчас пустовали. Те, кто выжили, перебрались в более благополучные районы. Остались лишь самые ненужные и ленивые – отбросы общества: маргиналы и преступники. Или те, кому воспоминания не позволили покинуть дом.
Полицейские вышли из машины, поправили и проверили оружие. Рядом с нами припарковалась вторая машина с простыми патрульными, и они обменялись короткими фразами. Мне стало страшно: бессознательно, бесконтрольно, но так, что ноги подкашивались, и начало подташнивать. Этот страх отдавал воспоминаниями о работе в поле, когда я в безумстве молодости гонял по Ближнему Востоку и совал нос во все неприятности. Тогда мне нравилось это чувство свободы и долгие путешествия: опасность вызывала прилив адреналина. Теперь напряжение сковывало ужасом.
Сайман позвонил в диспетчерскую и получил общий код от домофона. В подъезд вошли все впятером, Сайман с одним из патрульных направился по лестнице, остальные, включая меня, вошли в лифт. Лифт поднимался слишком быстро, приближая меня к новой сенсации и ярким фото, к убийце, спокойно оставляющему тела как доказательство безнаказанности на улице, отбирающему основное право, дарованное нам Богом и государством – право на жизнь.
Когда двери раскрылись, я вышел последним, сжимая камеру как единственную защиту. Альберт заметил мой мандраж и удивлённо хмыкнул. Нужно было отреагировать, отшутиться или признать свою нервозность, но получилось лишь тяжело вздохнуть и перевести взгляд на ничем не примечательную дверь.
Рудольф Тартотье открыл почти сразу после звонка, и оторопело уставился на значок Альберта, подсунутый ему под нос. Мужчина сначала стал ворчать, что ему не дают отдохнуть после работы, а потом резко дёрнулся, попытавшись пробиться на улицу через двери и стоящих полицейских. Когда он рванул в мою сторону, захотелось сбежать оттуда, бросив и товарищей, и отличный материал, но, вопреки охватившему ужасу, продолжал снимать, выставив камеру и ослепляя преступника яркой вспышкой.
Шум борьбы, больше напоминающий детскую возню, сердитые окрики и толчея – всё смешалось в нечётких кадрах. Я – словно наблюдатель, безопасно устроившийся в кресле и прощёлкивающий каналы телевизора, нажимал на кнопку и не видел перед собой ни убийцы, ни кричащих полицейских. Всё закончилось быстро – четверо мужчин легко скрутили одного, я же всё продолжал снимать…
— Убери эту дрянь! — раздражённо оттолкнул меня Сайман, поднимая скрученного Рудольфа с пола. — Чёртовы журналюги…
В участок я с ними не поехал. Мне следовало бы присутствовать на допросе, но преступник требовал государственного адвоката, а значит, пока ему не пришлют защитника, никакого допроса не будет. Берну Курце послал сообщение, что до завтра новостей ждать не стоит, и он может публиковать ранее отправленную статью. Только я попросил добавить имя Саймана Сабовского. Вероятно, во мне заговорила совесть.