Пределы человеческого прогресса (окончание)

...Второй тезис Курно, предсказывающий конец истории, более основателен? Я думаю, да. Но я также считаю, что для его доказательства требуются доводы, весьма отличные от тех, что он приводит. Важный момент, который следует подчеркнуть, заключается в том, что техническая эволюция – это не постепенное и линейное разрастание, суммирование, как полагает Курно, а ускоренный взрыв. Это неоспоримый факт, который легко измерить цифрами, и о величине которого мы не подозреваем, поскольку не осознаём масштаба пропорций. Не будем разделять техническую эволюцию и эволюцию биологическую; внешняя техника – это лишь продолжение внутренней техники жизни. Допустим, что собственно органическая жизнь существует около двух миллиардов лет, и представим один миллион лет в виде десяти метров, одно тысячелетие – в виде одного сантиметра. Тогда продолжительность существования жизни составит двадцать километров (примерное расстояние от Версаля до этого стола) [Выступление проходило в Философском коллеже, на площади Сен-Жермен-де-Пре]. Позвоночные существуют лишь на последних трёх километрах, они начинаются у площади Этуаль. Млекопитающие существуют около восьмидесяти миллионов лет, значит, они начинаются всего в восьмистах метрах от нас, то есть почти у площади Согласия. Человек, появившийся около миллиона лет назад, начинается в десяти метрах от меня, в глубине этого зала. Он изготавливает кремневые орудия на протяжении почти всей своей истории, почти до самого края моего письменного стола. Шлифованный камень находится всего в двадцати сантиметрах от этого края, Древний Египет – в шести сантиметрах. От Древнего Египта до эпохи Возрождения изменения в технике не столь значительны. Но начиная с XVIII века, и особенно с промышленной революции, эволюцию приходится измерять веками, и даже десятилетиями – то есть миллиметрами и десятыми долями миллиметра. Эпоха пара начинается менее чем в двух миллиметрах от нас, эпоха электричества и двигателя внутреннего сгорания – в половине миллиметра. Эпоха атомной энергии и телевидения – в одной десятой миллиметра.

Сэмюэль Батлер, пересекая перевал Сен-Готард в 1880 году, в то время, когда прорывали тоннель, размышлял о том, что в течение многих и многих веков между Флюэленом и Беллинцоной ступали только серны; что между временем этих млекопитающих и первыми тропами пастухов прошли миллионы лет; от этих троп до римской военной дороги – несколько тысячелетий; от этой римской дороги до средневековых дорог – тысяча лет, от этих дорог до дороги Наполеона – несколько столетий, от этой дороги до железной дороги – полстолетия. И он задавался вопросом, что же будет дальше, предвидя, что в этом сыграет роль электричество. Но он не предвидел ни самолета, ни управляемых ракет. Что, впрочем, не мешало ему размышлять о том, как продолжится это головокружительное ускорение, и не придётся ли вскоре измерять его фазы в днях и часах.

Очевидно, что мы находимся внутри самого грандиозного эволюционного взрыва, который когда-либо происходил на этой земле. Люди, которые находят жизнь однообразной и думают, что творческие силы природы в наши дни иссякли, подобны атомам – если представить их мыслящими, – которые посреди взрыва бомбы в Хиросиме сочли бы существование лишённым всяких перипетий.

Курно в 1860 году был свидетелем значительного развития техники, в частности, развития железных дорог. Но, поскольку он не увидел ещё последних, самых взрывных прорывов, он мог верить в некий закон регулярного, линейного, арифметического роста, в ходе необратимого суммирования. Однако неоспоримый факт, который мы наблюдаем, заключается в том, что техническая эволюция, подобно падению тел, ускоряется. Можно, конечно, спорить о точном математическом характере этого ускорения. Возрастает ли оно экспоненциально (типа 2-4-8-16-32) или же скорее как факториал: 1x2, 1x2x3, 1x2x3x4 (2-6-24-120 и т. д.)? Можно дискутировать о его общем значении. Не противопоставляя его, как это делает Курно, закону органического роста и упадка, следует ли, как предлагает сегодня Фернан Мейер, и как мы сами сделали ранее, поставить его в один ряд с ускорением биологической техники, как если бы оно было ее продолжением? И в самом деле, в целом, увеличение числа живых видов на протяжении геологических периодов, как показал Кайё, увеличение, которое можно считать результатом совершенствования внутренней органической техники, происходит в основном по геометрической прогрессии. Точно так же можно выстроить в один ряд ускоренный рост мышечной силы, или поля коммуникации, или скорости передвижения – от простейших к естественному человеку, и от естественного человека – к человеку цивилизованному, всё быстрее и быстрее совершенствующему свои инструменты и двигатели.

Важно, что эволюционное ускорение технологий позволяет сделать уверенный прогноз о будущем человечества. Строго определённо, что ускоренное движение технического прогресса остановится. Реальность неизбежно отклонится от теоретической кривой ускорения по очевидной причине: человечество не может осуществлять промышленную революцию каждый день, и уж тем более каждую минуту или каждую секунду, как это должно было бы происходить, если бы оно продолжало следовать кривой ускорения. В данном случае прогноз основывается не на экстраполяции – что всегда опасно – а, напротив, на абсолютной и очевидной невозможности экстраполяции. Подобно кровельщику, падающему с крыши, мы можем находить, что жизнь прекрасна во время падения, «только бы это длилось», но мы точно знаем, что это не может длиться долго.

Существует очевидная аналогия между этим законом неизбежной остановки технической экспансии и законом Мальтуса. По-видимому, потребление электроэнергии в среднем удваивается каждые десять лет. Это увеличение в геометрической прогрессии не может продолжаться бесконечно, как не может бесконечно продолжаться и рост мирового населения, которое удвоилось с 1650 по 1850 год и снова удвоилось с 1850 по 1950 год. Незачем предлагать, как это часто делалось на протяжении последних десятилетий, искусственное мальтузианство для изобретений. Они неизбежно ограничатся сами собой из-за нехватки материалов. Как и с зёрнами риса на клетках шахматной доски, быстро наступит момент, когда всей материи в Солнечной системе будет недостаточно. Мальтус, возможно, ошибался, заключая, что человеческие популяции, ограниченные в средствах к существованию, всегда будут жить на грани голода. Люди могут выбрать ограничение рождаемости таким образом, чтобы жить комфортно, но совершенно очевидно, что рост населения должен быть так или иначе ограничен возможностями пропитания.

Ч. Гальтон Дарвин в своей книге «Следующий миллион лет» защищает тезис Мальтуса от поверхностной критики, которая опирается на тот факт, что в XIX веке, благодаря именно техническому прогрессу, а также освоению целинных земель в Америке, население смогло увеличиться, одновременно повышая свой уровень жизни. Чистой воды счастливая случайность, которая не может повторяться бесконечно. Провинция Синд в Индии была почти пустыней из-за нехватки воды. Большая плотина Суккур на Инде, позволившая орошать обширный регион, превратила пустыню в сад. Великое благо для человечества, как можно подумать, поскольку эта плотина позволяет прокормить народ, живший на грани голода. Однако на деле единственным результатом спустя несколько лет стало увеличение числа людей, живущих на грани голода. Дарвин, вероятно, ошибается, заключая, что так будет всегда. Осушая и осваивая Зейдерзее, голландские инженеры умножили не число нищих голландцев, а число процветающих голландцев. Тем не менее, факт остается фактом: хотя предел можно отодвинуть, мы всегда упираемся в предел. Подобно тому, как средства к существованию ограничивают население, техническое развитие ограничено доступным капиталом и, в более общем смысле, возможностями воплощения и материализации научных изобретений, непреодолимой инерцией физических и социальных реалий.

Если вдуматься, между законом Мальтуса и законом ограничения техники существует не просто аналогия, а нечто большее. Глубокая причина в обоих случаях идентична. Она кроется в различии между законом сохранения материи-энергии и тем, что можно было бы назвать законом бесплатного умножения формы или идеи. Представить какую-то идею или техническую новинку перед сотней слушателей так же легко, как и перед десятью, и каждый из слушателей, в свою очередь, может представить её другим. Если бы русские и американцы захотели, они обменивались бы всеми своими техническими секретами почти мгновенно с минимальными затратами на передачу информации, тогда как обменять таким же образом свои минеральные ресурсы они бы не смогли. Безусловно, слово «бесплатно», как показал Леон Бриллюэн, следует понимать в относительном смысле. Всегда необходимо затратить немного материи и энергии для увеличения информации, которая никогда не может быть абсолютно чистой. Отделы научных исследований обходятся дорого компаниям и государствам, даже если им не требуются такие дорогостоящие лабораторные установки, как циклотроны. Однако эти затраты несопоставимы со стоимостью промышленных реализаций. Точно так же природе практически ничего не стоит умножать мужские и женские половые клетки и даже оплодотворенные яйцеклетки. Но она не в состоянии довести все яйца до состояния взрослых организмов. Не хватает именно материи, материального и энергетического капитала. Изобретатель в поисках капитала подобен животному в поисках пищи и добычи, которую нужно дезорганизовать и реорганизовать согласно его собственному порядку. Доступный капитал ограничивает воплощение и прогресс технических идей так же, как средства к существованию ограничивают биологическое воспроизводство.

Следовательно, наступит момент – очень скоро и без вмешательства испуганных законодателей, – когда технический прогресс остановится на каком-то плато или, по крайней мере, будет происходить медленно. Впрочем, представить себе эту остановку конкретно не так уж сложно. Действительно, с одной стороны, почти все человеческие общества до индустриальных – которые являются исключением – всегда пытались, и чаще всего успешно, стабилизироваться на определённом техническом уровне, предотвращая появление революционных образов жизни. С другой стороны, сами индустриальные и капиталистические общества, как показал Шумпетер, – хотя сущность капитализма и заключается в «созидательном разрушении» и непрестанном обновлении технологий, – также неизбежно приходят к стабилизации. Уже сегодня в автомобильной промышленности – и даже не говоря о насыщении парковок – запуск в производство новой модели, наладка новой сборочной линии обходятся так дорого, что модели имеют тенденцию к стабилизации. Модель, устаревшая с технической точки зрения, продолжает производиться и продаваться, пока её не начинает слишком сильно теснить модель нового типа. В более общем виде, ценовая конкуренция становится малозначимой по сравнению с конкуренцией типов, или, точнее, ценовая конкуренция стремится компенсировать и сдерживать конкуренцию типов: новый тип, пользующийся всеми последними техническими достижениями, стоил бы так дорого, что старый тип сохраняется долгое время. Эта эволюция неизбежна, и она характеризует не только капиталистический строй, но любой индустриальный режим. Это с ясностью следует из необходимых расчётов для долгосрочных инвестиций. Долгосрочные расчёты тем более необходимы, чем значительнее инвестиции и чем больше они затрагивают жизнь всего общества. Тогда приходится найти равновесие между настоящим и будущим и, следовательно, положить конец процессу нынешней конкуренции и «созидательного разрушения», планируя и контролируя технические изменения. Крупнейшие компании при капиталистических режимах, как и государственные предприятия при социализме, уже канализируют эти технические изменения, и нетрудно представить, что они остановят их, как только техническое изменение окажется настолько масштабным, что потребует полной и болезненной перестройки или даже будет означать для них не что иное как исчезновение. Как только промышленная система сливается воедино со всей социальной системой, она проявляет ту же тенденцию к самосохранению и борьбе с силами изменения.

Наверное, можно сразу предположить, что эта стабилизация обречена быть весьма относительной. Пока наука продолжает развиваться, трудности промышленного внедрения изобретений не могут бесконечно откладывать их применение. Вместо относительно непрерывного прогресса, развитие будет происходить через менее частые, но более масштабные кризисы. Вместо микроконкуренции мелких предприятий возникнет конкуренция компаний-гигантов или даже промышленных государств разных типов. Теоретически общая линия ускорения технического прогресса могла бы продолжаться и в этой новой форме эволюции так же, как и в классической форме. Однако нетрудно понять, что на деле эра крупномасштабного социального планирования, которая ошибочно кажется нам предполагающей ещё большее ускорение прогресса, на самом деле знаменует собой, напротив, начало социальной кристаллизации. План может быть пятилетним или десятилетним, но так или иначе он не может следовать теоретической кривой ускорения до такой степени, чтобы становиться подневным или почасовым. Таким образом, эпоха долгосрочного планирования уже сегодня является первым, ещё малозаметным симптомом замедления прогресса.

Сомнительно, впрочем, чтобы и сама чистая наука, независимо от её применений, была способна к бесконечно ускоряющемуся прогрессу. Очевидно, существуют пределы научной специализации, хотя она и необходима. Био-психологические возможности человеческого мозга уже образуют первый предел воплощения. Всё человечество не может заниматься научными исследованиями. Увеличение числа исследователей очень быстро приводит к перегруженности информацией, которая очень скоро не может быть использована даже для чисто умозрительных целей. Наконец, вполне вероятно, что фундаментальные науки, такие как физика и биология, сами по себе не неисчерпаемы. В конце концов, существует лишь небольшое число фундаментальных частиц, ограниченное число простых веществ, очень большое, но конечное число молекулярных соединений и протоплазмы. Через несколько столетий или тысячелетий открытие человеком науки о вещах действительно может, с далёкого расстояния, произвести впечатление своего рода быстрого и уникального взрыва, аналогичного изобретению языка. Первые люди, начинавшие говорить, должно быть догадались, что всему можно дать имя; но должна была существовать фаза, правда, очень краткая, когда количество употребляемых слов увеличивалось в геометрической прогрессии, прежде чем достигло более или менее стабильного плато. Научная техника – это своего рода активный язык, который мы учим последние три века. Она тоже потенциально всеохватна. Все элементы, все возможные материалы, все возможные формы энергии стремятся быть отысканы и использованы, подобно тому как все вещи были названы. Но то, что мы сейчас учимся активно говорить природу, не означает, что мы будем обучаться всегда. Наступит фаза относительной стабильности, когда люди будут уметь «технически говорить» природу, и этот язык будет эволюционировать уже только как сложившиеся языки, медленно и без скачков, с более или менее фиксированными вокабулярами и словарями.

В пору изобретения языка все дочеловеческие расы или племена должны были быстро «очеловечиться», один за другим перенимая новую коммуникационную технику. Сегодня все народы быстро усваивают научную технику и вступают, как говорят, «на путь прогресса». Но эта метафора, вероятно, является иллюзией. Скорее, речь идёт об уникальном переходе, подобном переходу к использованию языка. Иллюзия возникает потому, что западные народы, положившие начало научной технике, сами ещё только завершают её освоение, из-за чего всё человечество кажется находящимся в состоянии непрерывного ускоренного движения, тогда как на самом деле оно перескакивает из одного стабильного состояния в другое. Цветные народы, осваивающие в настоящий момент научную технику, следует заметить, вовсе не стремятся начать таким образом бесконечный форсированный марш; они хотят по сути сделать попытку перейти на стадию цивилизованной и комфортной жизни.

Даже если мы ошибаемся, пытаясь представить в общих чертах, как остановится ускорение прогресса, невозможно ошибиться, предсказывая, что это ускорение прекратится. Так или иначе, кривая ускорения превратится в S-образную кривую, ведущую к бесконечному плато. Технический прогресс имеет взрывной характер. Всякий взрыв, как известно, будь то молекулярный или атомный, в начале следует по экспоненциальной кривой: число задействованных молекул или атомных ядер растёт в геометрической прогрессии. Но неизбежно, из-за нехватки материи, количество задействованных частиц перестаёт расти, затем уменьшается, экспоненциальная кривая продолжается как кривая, напоминающая верхнюю часть буквы S. Следовательно, Курно ошибался в любом случае, говоря о суммировании и непрерывном накоплении. Технический прогресс ускоряется, затем замедляется и останавливается.

Это приводит нас ко второму, более радикальному пересмотру взглядов Курно на то, что он называет органическим развитием человечества. Ошибочно не только полагать, что доля органического, органической жизни культур, будет уменьшаться вплоть до исчезновения, однако скорее следует ожидать, что эта доля не только сохранится, но и возрастёт в относительной значимости после завершения технического взрыва, свидетелями которого мы являемся. Опыт показывает, что любое человеческое общество в состоянии стабилизированной техники всегда посвящает максимум своей энергии эстетической, религиозной жизни, обрядам, церемониям, политическим и иным играм, спорту и зрелищам. Когда техника примитивна, а жизнь, как следствие, трудна и полна забот, эта доля остаётся небольшой, хотя этнологи и описывают нам человеческое существование, богато украшенное даже на столь низком экономическом уровне, как, например, на островах Самоа. На Бали большое дело – организация танцев, представлений и мистических трансов. У многих американских индейцев мужчины с таким же рвением заботятся о своих украшениях из перьев, с каким европейские кокетки – о своих нарядах. После великой современной технической мутации несомненно, что человек будет иметь большую материальную обеспеченность и будет более независим от окружающей среды. Следовательно, у него будет больше досуга и энергии, чтобы посвящать их своим разнообразным играм, которые будут беспрерывно организовываться и совершенствоваться, поскольку человечество больше не будет жить на стройке, где вечно царит беспорядок. Эти игры, с другой стороны, могут быть организованы на гораздо более широкой основе благодаря приобретённым техникам коммуникации или заново созданным спортивным и художественным техникам. Многие из недавних изобретений имеют более органическую или психо-органическую производительность, нежели механическую. Я хочу сказать, что они в большей степени влияют на то, что можно было бы назвать психическим питанием, чем на улучшение материального существования. Автомобильный транспорт, авиация – явления одновременно экономические и туристические. Но кино, радио и телевидение, развлекательная пресса служат лишь грандиозным коллективным играм. Утончённые умы находят, что эти игры не слишком изысканны и что они инфантилизируют народ. Но мы лишь в начале. Публика, уставшая от усилий экономической жизни, пока ищет лишь расслабления и развлечения. Позже, с большим количеством доступной энергии, она сможет проявить более требовательный вкус. Допустим даже этот инфантильный характер. Тогда в любом случае он подтверждает ошибку Курно и его веру в рациональную, неорганическую фазу. Быть ребёнком – значит быть в полной мере живым. Любопытно, что те же самые утончённые умы, которые на это жалуются, жалуются также и на механизацию, на превращение человека в робота. Однако нужно выбирать. А инфантилизация, со своими плохими, но и хорошими сторонами, представляется, в конечном счёте, более правдоподобной, нежели механизация.

Вопреки известному убеждению, довольно смутному, машина не заразна. Человек не становится машиной, когда в его распоряжении оказывается множество машин. Если бы это было так, то живое существо заразилось бы первым делом от своих собственных органических машин. Человек и в целом высшие млекопитающие имеют в своих телах куда больше машин, чем какое-нибудь одноклеточное существо. Ведут ли они из-за этого более «машинную» жизнь? Цивилизация высокого технического уровня предоставляет больше досуга и больше карманных денег, а значит – больше возможностей для собственно незаинтересованной жизни. Любой промышленный прогресс в ходе осуществления всегда означает тяжёлые и жёсткие времена. Промышленные революции начала XIX века в Англии и Франции были временем нищеты, принудительного труда и дегуманизации. Поскольку сегодня всё человечество переживает бурное техническое развитие, у него так же – и пока обоснованно – возникает впечатление, что машина лишь усугубляет его полную забот жизнь. Но обретённая промышленная инфраструктура – нечто совершенно иное. Как только технический скелет стабилизировался, жизнь может возобновить свои игры и фантазии.

Подводя итог, приходится поправить Курно почти по всем пунктам. Возможно, что после технического взрыва человеческая история познает остановку, впрочем, довольно относительную. Но эта бесконечная постисторическая фаза не будет «минеральной» и «рациональной». Она будет, по крайней мере, столь же органической, как и этнографическая фаза. Пределы человеческого прогресса связаны в гораздо большей мере, вопреки тезису Курно, с научной и промышленной техникой, нежели с жизненным искусством.