Пределы человеческого прогресса (начало)

В последние годы можно наблюдать определённое возрождение философии истории. А точнее, наблюдается всё больше попыток предугадать траекторию развития человечества. Нынешние философы истории в меньшей степени, чем их предшественники, обращены к вечному, в меньшей степени, чем Павел Орозий, святой Августин или же Гегель и Шпенглер, вдохновлены теологией. Технические революции, свидетелями которых мы являемся, служат, с одной стороны, предлогом для создания, как правило, крайне посредственных научно-фантастических романов, а с другой – для попыток неутопического предсказания, основанного на тех же относительно точных расчётах, которые производят крупные компании для разработки долгосрочной стратегии. Название «Следующие сто лет» получили как минимум три недавние книги. Но существуют и более масштабные амбиции: «Следующий миллион лет» – провозглашает Ч. Гальтон Дарвин.

Тридцать лет назад я изучал воззрения Курно на будущее человечества – воззрения, которым сегодня насчитывается уже целый век, поскольку Курно писал в период с 1850 по 1860 год. Увы, ничто не устаревает так быстро, как подобного рода умозрения. Тем не менее, время от времени может быть полезно возвращаться к уже устаревшим прогнозам – не только чтобы оценить их с позиции случившегося, но главным образом для того, чтобы посмотреть, не склонны ли мы и сегодня, на иной актуальной основе, делать те же экстраполяции. Примечательно, что другие авторы после Курно, не цитируя его и, вероятно, вовсе не зная о нём, повторили те же самые положения. Это, среди многих других, Альфред Вебер, а совсем недавно Зейденберг – в работе, само название которой, как может показаться, заимствовано у Курно, хотя он, очевидно, с ним не знаком: «Постисторический человек». Итак, я разделю это выступление на две части. Сначала я очень кратко изложу взгляды Курно. Затем подвергну их критике. Признаюсь без стыда: я полностью опровергну выводы своего собственного исследования 1928 года.

Мысль Курно на этот счёт направляется двумя основными темами. Рассмотрим первую тему. Человеческие общества подобны одновременно и живым организмам, и работающим механизмам. Они представляют собой смесь органического и рационального, или механического. Однако механическому и рациональному началу суждено постепенно взять верх над живым и органическим началом. Согласно Курно, совокупная реальность располагается на трёх уровнях. Во-первых, материальные реальности, подчиняющиеся физическим и механическим законам, легко поддающиеся описанию в математических формулах и доступные рациональному расчёту. Мир жизни, на втором уровне, – это совершенно иной мир; у него есть свои собственные законы, свой характер роста и старения. Одушевляющий его жизненный принцип мы можем угадать по аналогии, интуитивно, но не можем постичь рационально. Наконец, когда мы рассматриваем человека – не человека как живое существо, а человека как существо цивилизованное, – то обнаруживаем третий порядок, порядок рациональный, противопоставленный живой природе так же, как та противопоставлена природе материальной, и он, в определённом смысле, возвращается к законам материальной природы: «Плотины, каналы, порты, туннели, эти прямые линии, эти окружности, эти углы, эти плоскости, которые человек повсюду использует в своих сооружениях, в случае необходимости, в них великие законы физики подсказывают ему идею», – тогда как живая природа обладает совершенно иным искусством для развития организмов. Этим жизненным искусством человек, как живое существо, тоже занимается, будучи существом, подчинённым жизненному инстинкту украшения, церемонии, политического или военного ритуала. Но как существо рациональное, он находится выше жизни или вне её.

Человек, человек социальный, таким образом, есть существо гибридное; что-то в нём подчинено законам жизни, а что-то – существенно отступает от этих законов. Человеческие общества в одних аспектах – в развитии искусства, религий, языков, обычного права, политических систем проходят, подобно всем живым организмам, через периоды роста и упадка. Но, в других – в науке и технике, включая технику административную, весьма отличную от политической жизни, – человеческие общества обладают неограниченной длительностью и прогрессом, в соответствии с некоей социальной механикой или физикой. Следовательно, одно из этих двух начал, жизненное, подчинено закону упадка и смерти, тогда как другое, рационально-механическое, может расти беспредельно: технические открытия бесконечно накапливаются, не утрачиваясь. Таким образом, предвидеть будущее человеческих обществ нетрудно: они будут всё более походить на механические системы. Человечество будущего будет всё менее принадлежать к типу, который можно было бы назвать поэтическим и героическим, и всё более – к типу разумному и утилитарному. Больше не будет живых культур, разнообразных и живописных, обретающих столь же разнообразные и живописные формы, как раковины моллюсков или гнёзда птиц. Ни наивных обычаев и вдохновенных песен. Будущее предстанет царством человека, надо понимать, такого человека, который действует по чертежу, с помощью линейки и циркуля, кто составляет планы и сметы и кто обязан оперировать методом, числом и мерой. Конец царства жизни, а также инстинктов, не подчинённых разуму. Конец религиозного чувства, энтузиазма и поэтического воображения.

Теперь рассмотрим вторую тему. Она гораздо оригинальнее первой. Курно провозглашает для будущего конец истории, вступление в бесконечно протяжённый период, в течение которого не будет исторических событий. Мы склонны связывать с будущим непрерывную череду исторических перипетий, известную нам по последним двум-трём тысячелетиям, подобно тому как метеорология совершенно естественно предвидит на будущие годы те же капризы ветров и дождей, что всегда случались в разные времена года. Но, по мнению Курно, историческая фаза – это лишь одна фаза, и даже относительно короткая, располагающаяся между двумя гораздо более долгими неисторическими периодами: в прошлом – фазой этнологической, в будущем – фазой рациональной цивилизации и администрации. Нецивилизованные племена, первобытные охотники и пастухи, едва ли имеют больше истории, чем муравьи или пчёлы; их перемещения, миграции, даже их войны – это не подлинные исторические события; они являются частью обычного течения их жизни и монотонно повторяются, не оставляя следа. Теперь обратимся к другой крайности: представим себе народ, или изолированный союз народов, достигший высокой степени рациональной цивилизации. У этого народа может быть что-то вроде официальной газеты для публикации постановлений, статистических отчётов, сообщений о выборах глав государств и назначении чиновников, но собственно истории у него уже не будет. Историческая фаза, которая началась за несколько тысячелетий до нашей эры и в которой мы, вероятно, останемся ещё несколько столетий – Курно не фиксирует точную дату, – это лишь краткий переходный этап между этнологической стабильностью и стабильностью рациональной цивилизации. Это – время войн и завоеваний, создания империй и их разрушения, время возвышения и падения династий, каст, аристократических или народных правительств, короче говоря, это время великих сцен, которые привлекали внимание прежде всего историков, склонных пренебрегать тёмными этнологическими истоками и движением цивилизаторского течения.

***

Противопоставление живого и механического в человечестве – это самая слабая часть тезиса Курно. В своей общей философии Курно был «виталистом» – виталистом, как это было в XIX веке и как это уже невозможно сегодня. Он верил в некий принцип организации, существенно отличный от материального мира, который приходит, чтобы оживить его на какое-то время, до неизбежного конца всякой жизни, т. е. девитализации и смерти. Рассматривая человеческие общества как организмы, он, следовательно, представлял социальную девитализацию столь же неизбежной, как и смерть индивидов. Сегодня мы знаем, что жизнь гораздо теснее связана с материей и что организация присутствует повсюду. Далее, романтическая идея о том, что необходимо проводить существенное различие между природным живым сообществом и механизированным обществом, между жизненной спонтанностью в искусстве, нравах, институтах и утилитарным, или рациональным, обустройством – эта идея несостоятельна. Так называемые примитивные общества «просчитаны» так же, как и наши, и, с другой стороны, самые цивилизованные общества живы и постоянно воссоздают, как живые существа, формы, обряды, церемонии, верования, органическое окружение (des décors). Органическая эпоха в человечестве никогда не может считаться ушедшей. Обманывает же нас то, что, согласно Сен-Симону, за органическими фазами следуют критические фазы, когда формы, кажется, растворяются, уступая место чистой социальной механике или физике. Но, как правило, для того, чтобы подготовить почву для новых органических периодов, для новых возрождений. Впрочем, критические и органические фазы не столько сменяют друг друга, сколько переплетаются. Однако, поскольку зафиксировать распады гораздо легче, чем разглядеть вызревания, мы склонны верить, что всё умирает и ничто не рождается, под влиянием той же иллюзии, которая заставляет думать, что великие люди исчезают, не заменяясь другими.

Сегодня мы являемся свидетелями смерти, в соответствии с предсказаниями Курно, множества примитивных культур. Как подчеркивает Леви-Стросс, путешественники и этнологи рискуют испытать разочарование в тот момент, когда они так хорошо вооружены для понимания, потому что находят в «печальных тропиках» не что иное, как подобие бедного предместья Европы и Америки. Но нашим потомкам это впечатление, вероятно, покажется наивным, и весьма вероятно, как, впрочем, предполагает Леви-Стросс, что новые органические формы находятся в процессе восстановления. Несмотря на усвоение евро-американской техники, китайские, арабские, индийские народы, вероятно, создадут оригинальные культуры, специфические социальные организмы. Они, во всяком случае, стремятся к этому, изгоняя европейцев, но при этом сохраняя их технику. Тот факт, что, прибыв в Бомбей или Пекин, как и в Берлин или Москву, мы находим одинаковые вокзалы, одинаковые автобусы, одинаковые отели, – ещё не повод слишком поспешно заключать, что живая и своеобразная душа культур мертва. В конце концов, шлифованный камень, сменив обтёсанный, как и скотоводство – охоту и собирательство, тоже распространился по всему миру, пересекая границы сообществ, подобно электричеству и авиации в наши дни. Нет никаких оснований полагать, что техническое единство на уровне электричества или атомной энергии будет в большей степени препятствовать разнообразию и органической жизни культур, чем техническое единство на уровне обтёсанного камня – разнообразию примитивных культур, которые сегодня на наших глазах окончательно умирают.

(Продолжение следует)