Предел стойкости.
Mantsvetov Konstantin
История Вероники.
То, что, по мнению немецкого философа, должно было сделать Веронику сильнее, началась, когда она была совсем маленькой. В первый год жизни ее покинул отец, а в 3 года отказалась и мать. Она осталась совсем одна, заброшенная, с тяжелым ощущением: «Я лишняя. Меня не любят. Я никому не нужна».
Когда ребенок с ранних лет живет с такой записью в автобиографической памяти, он начинает верить, что его жизнь действительно ничего не стоит. В 12 лет Вероника начала пить, в 14 появились наркотики. В 15 лет Вероника пережила изнасилование, и ее тело перестало ей принадлежать.
После этого была первая попытка уйти из жизни. Потом еще две. Действительность не показала этой девочке ничего хорошего, и ей хотелось умереть сильнее, чем жить. Сегодня Вероника находится в реабилитации.
История Сергея.
Сергей вырос в доме, где пили оба родителя, а у мамы была параноидальная шизофрения. Деньги исчезали в первые дни после зарплаты, в холодильнике неделями не было нормальной еды. Взрослые ругались, дрались, приводили домой случайных людей, засыпали на полу. Не водили в школу даже на 1 сентября.
Часто прилетало и ему. Он слишком громко ходил, не так посмотрел или не убрал бутылки. Его били за то, чего он не делал, а потом заставляли извиняться перед тем, кто его избил. Отец говорил, что делает из него мужчину. А мать матом объясняла, что он сам всех спровоцировал.
Сергей впервые напился в 8 лет. В этом же возрасте он впервые попробовал марихуану. К 15 годам его жизнь уже была охвачена зависимостью: мефедрон, амфетамин, метадон, героин.
Сейчас Сергею 22, он находится в реабилитации, хочет изменить свою жизнь и находится на пути к выздоровлению.
Для маленького человека родители не один из вариантов устройства мира, а сам мир. Ребенок не в силах признать, что люди, от которых он полностью зависит, опасны, несправедливы и не способны о нем заботиться. Детская психика делает другой вывод: дело во мне. Это дает ребенку хотя бы иллюзию контроля: если беда происходит из-за меня, значит, теоретически я могу ее предотвратить. Мир остается враждебным, но перестает быть совершенно хаотичным.
Цена этой иллюзии огромна. Ощущение «я плохой» постепенно становится общим знанием о себе. Ребенок живет с постоянным внутренним напряжением, стыдом, ожиданием наказания и уверенностью в собственной нулевой ценности.
Такой ребенок плохо успокаивается, потому что его этому никто не научил. Он не умеет разделять боль с другим человеком, так как близкие либо не замечали, либо сами были её источником. Он не верит помощи, поскольку зависеть от кого-то для него всегда означало оказаться уязвимым.
Для таких детей алкоголь и вещества становятся первым способом хотя бы ненадолго снять напряжение, приглушить стыд и внутренний голос, который годами повторяет: ты плохой, ненужный, виноватый.
Некоторые наркозависимые отмечают, что приемы наркотиков приносят даже не удовольствие, а просто расслабление и отсутствие боли. Дают короткое время, когда ему не приходится быть собой в том виде, в каком он себя знает. В каком-то смысле наркотик частично занимает место той регуляции, которую ребенок должен был получить от нормального взрослого.
Облегчение быстро заканчивается, а проблем после употребления становится еще больше. Человек снова получает подтверждение: я слабый, грязный, пропащий. Напряжение растет, и ему опять нужен способ его выключить. Так детское «со мной что-то не так» постепенно срастается с зависимостью и начинает само себя поддерживать.
Я смотрю на истории этих людей и у меня не поворачивается язык сказать, что пережитое сделало их сильнее. Я вижу отсутствие выбора, возможности повлиять на свою судьбу и разрушение доверия к миру. Беды сделали их более уязвимыми и привели туда, откуда в одиночку почти невозможно выбраться.
Человеку нужен другой человек. Это может быть внимательный врач или специалист фонда, который за агрессией и ложью увидит не испорченный характер, а выученный способ выживания. Или родственник, если повезет, друг, - в общем, тот, кто оказывается достаточно устойчивым, чтобы долго не уходить и выдерживать чужую разрушительную эмоцию.
Очень легко посмотреть на такого человека и подумать: хорошо, детство было ужасным, но потом-то можно было собраться. Не употреблять. Взять себя в руки. Другие ведь смогли.
Мы можем считать собственную благополучную жизнь доказательством своих достоинств. Я не спился, не оказался на улице, построил семью и карьеру — значит, я сильный и все делал правильно. А тот, кто оказался на дне, видимо, старался недостаточно.
Но никто из нас не выбирал родителей, страну и наследственность. Можно быть самым умным, весёлым и волевым, а потом спящее тяжелое психическое заболевание однажды пробудится и за короткое время разрушит работу, отношения и способность адекватно оценивать мир вокруг. И ничего с этим будет не поделать.
В Евангелии от Иоанна есть эпизод, в котором ученики Христа встречают человека, слепого от рождения, и спрашивают: кто согрешил – он или его родители, раз с ним произошло такое? На что Христос отвечает: ни он, ни его родители.
Этот ответ проводит границу между милосердием и высокомерием. Последнее всегда требует объяснения: если человек страдает, значит, заслужил, плохо старался или не туда шел. В его фундаменте, если присмотреться, лежит самолюбование – уверенность, что со мной бы такого не случилось, потому что я лучше и сильнее.
Милосердие, напротив, это признание Промысла. Признание, что далеко не все в нашей власти, что есть вещи губительные для человека и его души, и бывает, что он в них не виноват. И мы слишком мало знаем о чужом пути, чтобы говорить: «если жизнь сломала тебя, значит ты слабый и недостойный».
Милосердие не снимает ответственности, но убирает самоуверенность судьи.
Милосердие не требует объяснений, оно просто наклоняется и спрашивает: «Тебе помочь подняться?».
Помочь подняться ребятам, о которых заботится фонд, можно здесь:
Манцветов Константин. Канал "Информационная гигиена и экология личности".