Предел

— Твою же мать… — голос Джодаха прозвучал приглушенно, но в нём звенела сталь. Он прижимал к груди тело учёного, ощущая под ладонями хрупкость рёбер и неестественную лёгкость. — Когда он в последний раз вообще ел?

— Я… не припоминаю, чтобы он появлялся на кухне, — Окетра отвела взгляд, и в её обычно бархатном голосе зазвучала виноватая растерянность.

Райя лишь бессильно покачала головой. В том-то и дело. Никто не видел. Ну, или почти никто — лишь мельком, когда тень в белом халате материализовалась на кухне, чтобы залить в себя новую порцию бодрящего напитка. Джодах, не произнося больше ни слова, бережно, но крепко прижал бесчувственное тело к себе и поднялся. Его шаги по коридору прозвучали глухо и тяжело.

— Кажется, проект «Спасение» приостанавливается на неопределенный срок, — бросил он на ходу, и его голос, обычно ровный, дал трещину. — Наш главный и единственный двигатель только что отключился от истощения. Надолго.

Не тратя слов и ощущая леденящую душу легкость в своих руках, Джодах понёс в комнату с кричаще-яркой табличкой «JDH». Дверь захлопнулась, отсекая мир. Девушки переглянулись и разошлись, не в силах что-либо возразить. Спорить с ним было бессмысленно. Да и что тут спорить? Холодный факт бил в глаза: без своего одержимого гения они были просто беспомощны.

——————————

Сознание вернулось к Джону волной тошнотворной слабости. Голова ныла тупой, рассеянной болью, тело было ватным и непослушным. Он приоткрыл глаза и вскрикнул от непривычной, режущей яркости. Очки сняли. Конечно сняли, иначе бы раздавил во сне как последний хлам.

— Очнулся? — Голос Джодаха прозвучал неожиданно близко. — Не дергайся. Ты себя до отключки довел. Отдых — не обсуждается.

— Мф… Джодах, я должен… Работать, — голос учёного был хриплым и слабым, как шорох. — Иначе… Синеволосые волчицы сожрут меня с потрохами за первый же день

Он судорожно пытался подняться, но руки подкосились, и он грузно рухнул на колени возле кровати, уткнувшись лбом в матрас. Джодах резко, почти зло вздохнул, впился пальцами в его халат у плеча и, словно тряпичную куклу, закинул обратно.

— И куда ты собрался, интересно? До порога не доползёшь. Я уже поговорил с ними, они в курсе. Так что твой выбор — между «отдохнуть» и «отдохнуть под присмотром». Я выбрал за тебя. Второе.

— А тебе-то что до меня, пернатый?! — в голосе Джона вдруг прорвалась сдавленная, ядовитая жила. — Я тут ночи напролёт горел, чтобы ваш золотой мальчик вернулся! Почти не ел, не спал! А в ответ — только «опять Джон виноват», «опять Джон всё провалил»! Я… Я просто хотел поскорее всё закончить и сгинуть отсюда к чёртовой матери!

Он с силой уткнулся лицом в подушку, и плечи его задрожали. Джодах застыл. Слова, как лезвия, резали на куски. И когда Джон наконец оторвал мокрое от слёз и ярости лицо от ткани, на подушке остались тёмные, бесформенные пятна. Если сейчас он плачет так беззвучно — сколько же этих слёз было пролито за закрытой дверью, когда все спали?

— Джон… — голос Джодаха сдавило. — Я… Сказал тогда не подумав. Сорвался. Прости. Но сейчас ты — наш главный ресурс. И если ты сломаешься окончательно — мы проиграли. Понял?

Учёный лишь хмуро отвернулся к стене. Не согласие, но и не сопротивление. Капитуляция от бессилия. Джодах вышел и вернулся с тарелкой, от которой струился лёгкий, обволакивающий аромат куриного бульона, что заботливо приготовила Райя по «особому рецепту». Поставив её на колени Джону, он грузно уселся на краешек кровати, скрестив руки. Молчаливый ультиматум. Еда пахла так по-домашнему, так обманчиво безопасно, а тепло тарелки грело озябшие, онемевшие ноги.

— А… Кофе? — Джон обвёл взглядом комнату, и в его глазах — широких, без привычной защиты стёкол — мелькнула чистая растерянность, как у котенка.

— Тебе пока нельзя. Могу предложить только чай.

— Ну… Ладно… — он безвольно махнул рукой. — И… Печенье. Верхняя левая полка, в жестяной банке.

Пока Джодах скрылся за дверью, Джон двинулся быстро, почти автоматически. Закатал рукав, обнажив бледное, иссечённое свежими и старыми черточками запястье. Из потайного отсека в тумбочке скользнуло знакомое лезвие. Это началось недавно. Случайный порез в лаборатории и странное, леденящее облегчение, на миг затмившее внутренний гул. Теперь это был способ облегчения. Быстрый, чёткий. Шипение антисептика, холодок металла…

Но Джодах, как всегда, был слишком тихим. Дверь скрипнула едва слышно. Джон вздрогнул, дернулся и лезвие соскользнуло, вонзившись глубже, чем нужно. Он шипяще всхлипнул, сжав зубы от боли. Следующее мгновение было стремительным и жёстким. Железная хватка на запястье, резкий рывок и проклятая железка вылетела из пальцев. Спина Харриса уже светилась знакомым золотистым сиянием Искры. Плоть затягивалась быстро, послушно. Но белые шрамы оставались. Память, выжженная на коже...

— Зачем? — спросил Джодах, и его голос был низким, ровным и от этого в разы страшнее любого крика.

— Я… Пернатик, это не то, что ты думаешь…

— Я думаю, что это — глупо. И эти шрамы… Они тебя не украшают, — пауза повисла тяжело. — и что есть другие способы.

— Да… Например, курить. — Джон попытался шуткой сбить напряжение, но, встретив взгляд Джодаха, тут же сдулся. — Ладно, ладно… Шучу.

Его охватило всепоглощающее чувство стыда — жгучего, унизительного. Он покорно позволил забрать лезвие и спрятать его.

— Пей. Твой любимый, — Джодах поставил перед ним кружку, от которой вился тёплый, цитрусовый пар.

— Откуда…? — Джон хотел спросить, но его перебили.

— Шампунь с апельсином. Крем для рук с апельсином. Вечная тяга к оранжевому. Не надо быть гением, чтобы понять.

Джон пожал плечами, взял кружку в ещё дрожащие руки. В тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов, мысли закрутились снова. Беспросветные.

Вот он поправится, его снова заставят работать. Они спасут Ло, а он… А он просто исчезнет. Вернётся в свой пустой, никому не нужный мир. И всё. Ни будущего, ни цели. И эта помощь… Она была так нужна. Но от этого было ещё хуже. Они довели его до этой черты, а теперь протягивают руку. И он, дурак, взялся за неё. Единственное желание сейчас— свернуться в клубок, исчезнуть, раствориться во сне и никогда больше не открывать глаз.