Предчувствие

ПОЭТОМ МОЖНО СТАТЬ ТОЛЬКО СЕЙЧАС

Очень давно один мой знакомый сказал: Поэтом можно стать только сейчас.

Я долго не понимал, что это значит. А потом понял — и испугался, разглядев спрятавшуюся в этой мысли необратимость.

Быть автором — это не род занятий, не профессия и не хобби. Это — способ жить. Невозможно быть автором только во время создания произведения, только после работы или только по четвергам. Невозможно быть автором наполовину. Автор — значит автор всегда: когда он спит, просыпается, трудится, когда он счастлив, любит, ненавидит, воюет, умирает, и более того — даже когда он мёртв. Человека нет, а автор есть. Это может вас обнадёживать, но, если это вас не пугает — я вам не верю. Тем более что это ещё не всё.

Быть автором — значит непрерывно сканировать окружающий мир. Это фоновый процесс, подобный сердцебиению — мы не думаем о нём, не совершаем его усилием воли, для нас он никогда не прекращается, а когда прекращается, нас уже нет. Авторство — это, по сути, и есть безостановочный, подневольный процесс чувственного анализа внешней действительности. Почему внешней, а не внутренней, спросите вы? Потому что внутренний мир — не поле для исследования, а его орудие. Плуг, локатор — посредник между хищником и добычей. Внутренний мир автора, замкнутый на себе, абсурден, как металлоискатель, умеющий находить только сам себя.

Всё это делает судьбу автора неотделимой от судьбы его культурного пространства. А литератор, и в особенности поэт, чей способ умножения красоты — слово, неразрывно связан с пространством языковым. Иными словами, русский поэт не может нормально существовать без России. Поэтому и эмиграция для русского поэта (как для автора) чаще всего фатальна: требуется прилагать колоссальные усилия для того, что в родном культурном поле достаётся тебе просто так и в избытке. Поэтому и чувственное отречение от своей культуры и от своего народа — по сути, собственноручно инициированное сиротство (так сиротеет человек, убивший свою мать).

Почему в этой, идущей, войне я был за Родину? Я не понимаю этого вопроса, он невозможен в моей системе координат. Но если нужен ответ, то он будет таким: потому что я — автор.

ОКРАИНЫ РИМА

Наше время настало. За цифры ловить теоремы.

Простодушна секунда, достойна и правильна prima.

Мальчик Рем засыпал на волчице. И виделось Рему,

как грядущие люди возводят окраины Рима.

Наше время — сейчас. Эта радость — наверно, слепая.

И пускай, благодарность не надобно прятать

от «Grazie».

Мальчик Ромул, прижавшийся к брату, смотрел,

засыпая,

как пускают летать поезда до окраинных станций.

Здесь бывают как люди-цветы, так и люди-проценты.

Здесь гуляя, таращатся. Или спешат до чекпойнта.

Мы стоим, и над нами латиницы люминисцентны.

И под нами гудящие линии высоковольтны.

Я прошу у тебя, будто Ромул у Рема, прощенья

за грядущую славу империи, мудрость сената.

Наше время закончится. Радость и преданность щенья —

непредельны, как вечно растущего города карта.

Наше время настало. Любить — будто мать или брата.

Отличать — как победу от знамени, рану от грима.

Мы стоим здесь вдвоём, а за нами — окраины Рима.

(2016)

КАК Я ПРОВЁЛ ЭТО ЛЕТО

кроме тебя у меня

так случилось что никого и нет

и это есть повод прощаться

на век и взрыд

там где божья коровка

садится на бронежилет

и бездомные кошки

следят за созвездием рыб

ты останешься на ночь

а парни будут шуметь

и соседи опять побегут

оголяя фланг

чья-то пьяная ярость

отправленная в цветмет

чья-то бледная юность

утро да грязный флаг

развевается где-то

и до конца в этот сюр не верится

ты вырвал язык

у чёрной пропасти ада

и не сказал апчхи

а я этим летом

поцеловал какую-то девицу

и целый мир как дурак

опять расписал в стихи

СТИХИ О ПРОСТОЙ ЖЕНЩИНЕ

Кошек своих называла жемчужинками и бусинами.

Полуголая танцевала в квартирной дымке.

Ходила по улицам неприкаянная, неузнанная,

и в городе тихо плавились в невидимки

даже самые непокорно-яркие звёзды,

даже самые вызывающие блондинки.

Падала, скошенная, как воюющая трава,

на кровать после крепких стопок, ночных смен.

Литая беспомощность чувствующего существа,

ломающая переносицы новостных лент.

И пока мужчины земли точили оружие,

производили в семенниках чистейшую ярость,

она улыбалась, решительно им ненужная —

улыбалась

хорошеньким вторникам, некоторым субботам,

(от совсем уже четвергов, конечно, рыдала).

Поскольку более ничего не хотела толком —

а значит никто и требовать не имел права.

(2023)

ЗЁРНЫШКО

Разбитая церковь

горит на былинном рассвете,

прижимистый дядька

пасёт обездоленных кошек.

Один офицер говорил:

сколько б ни было смерти,

а жизни всегда остаётся

на зёрнышко больше.

На капельку больше.

Ресницы, и пальцы, и груди —

что собраны в грязных подвалах

из красной рябины.

Я там, где в пригóршне столиц

мармеладные люди

спросонья от страха плевали

в солдатские спины.

Ты там, где обители нет,

где собаки и птицы

поют ополченский романс,

ополчась против стали.

Бывает ли так,

что войне не хватает границы

в обугленном черепе,

смятом кошмарными снами?

Застынем в прицеле, в граните,

в пыли, в интернете,

в отчизне, в глазах добровольца,

в подслёзновой толще.

Один офицер говорил:

сколько б ни было смерти,

а жизни всегда остаётся

на зёрнышко больше.

(2025)

Захару Прилепину