Преданность наказуема
Трогательное, почти жаждущее, в некотором роде озлобленное, желание подчиниться, было в каждом жесте. Было ли то походкой, разворотом, мимолетным взглядом, читалось ли то на приоткрытых губах и осанке, опущенных ресницах и торопливом дыхании. Преклонить колени. Отдать бразды правления над своим мозгом и телом, душой и рассудком. На секунду почувствовать себя нужной и настоящей, живой, сделанной будто не из плоти, крови и комка нервов, а заполняющим все существо светом свечи после зимней поездки, взрывом сверхновой, тишиной и последним воем оркестра. На мгновение. Тишиной, которая воцаряется на секунду, прежде чем разорваться ударом в барабанную перепонку. Найти опору. Дребезжащий аккорд трясущихся коленей и кистей рук, изломанных в ничтожных попытках закрыть раны, которые штопают без устали черными нитями ничто, скрывающегося за планетами, звёздами, галактиками и миллиардами путей вероятностей.
Красные полосы на теле, синяки и ранки, вспухшие от слёз глаза — все это, несовместимое в один момент, позже соберется в единую картину воображения, где главную роль сыграет её тело, как холст, и кисточкой будут умелые и изящные руки. Пальцы, сжимающие, что бы сломить, но бережно подхватывающие, когда силы оставят её.
В комнате, в квартире, заполненной свежим воздухом, что рвётся из окна, впитывая в себя витающую в воздухе безнадежность, слышно лишь тяжелое дыхание, будто больного на той стадии, откуда и не возвращаются. Ей вернуться и тоже сложно — в голове витают образы из Мазоха, мешаясь с безумным Босхом и самыми вульгарными фантазиями двадцать первого века. Вообразим себя незримыми. И снова вздох. Поимеем наглость смотреть прямо. Подойти ближе, на расстоянии руки. Крылья носа трепещут, улавливая чудный запах.
Груша и жасмин, которыми пахнут плечи, смешиваются с ароматом упавших на кожу драгоценных прядей, от которых пахнет порохом и церковью. Высокими сводами и каменной кладью. Розмарин, воск и ладан. Если вы захотите поймать ее руку, прикоснувшись губами, вас захлестнет острая волна горелого миндаля; а если вам присуще желание одарить вниманием незащищённый живот, единственное, что сможет различить человеческий нос в этом буйстве запахов - резкий, почти мускусный запах, мешающийся с мятой. От запахов сходят с ума. Так пахнет порочность; так пахнет ничем не затемненный разврат.
Луна, ещё растущая, ясной ночью ударяет в окно, скользя по волосам, и отблески окрашивают локоны в свои законные цвета; она украшается множеством бликов на распускающихся оттенках и отметинах. Драгоценные капли крови дрожат на губах, скатываясь на подбородок и скользя по шее, язык пробует багр, отдающий солью и металом на вкус, жаркий, разливающийся по горлу в надежде прекратить эту жажду.
Из губ, сухих от постоянного дыхания через рот, вырывается жалкое "пожалуйста". Звенящее на камертоне, оно разливается в живости происходящего, добавля штрихи на картину.
—Пожалуйста!
Пустота квартиры не отвечает ей, а всего лишь заставляет сильнее желать абсолютно недоступного. На ресницах дрожат капли смертельного дождя. Безмерно. Безмерно хочется преклонить колени. Служить. Быть. Отчаянно нуждаться в похвале, совершая ошибки, что бы отсрочить ее; и тем самым после вкусить её как Ева. И пасть во грехе.