Право на правду.

Майк никогда не был по-настоящему близок с Робин. С Робин было легко: можно было перекинуться абсурдной шуткой о жизни, посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм ужасов и разойтись без ощущения, что тебя только что вскрыли до самого дна. Она была забавной, резкой и невероятно умной, но её остроумие служило броней, которую Майк так и не научился преодолевать.

Он знал — Уилл эту броню пробил. Майк случайно услышал их разговор, когда Уилл шёпотом, срывающимся голосом, рассказывал Робин о своих чувствах и о том, как страшно любить того, кто смотрит сквозь тебя. Позже он узнал и о главном — о том, что Уилл наконец-то выдохнул и назвал свои чувства настоящим именем в разговоре с ней одной.

Майк тогда подумал: как же это, наверное, облегчает — иметь такого человека. Человека, которому можно сказать правду, даже если эта правда — самый страшный в твоей жизни секрет. Но сам Майк не умел так. Он боялся говорить правду не только Робин. 

Самым пугающим собеседником для него был он сам. Гораздо проще было зарыть свои чувства так глубоко, чтобы даже днём они не отбрасывали тени.

А потом начался колледж. Они с Уиллом поступили вместе, словно это было единственно возможным вариантом развития событий. Жили в одной комнате общежития, дышали друг другом, спотыкались о разбросанные вещи и Майк привык засыпать под тихое шуршание карандаша Уилла, который рисовал, лёжа на кровати.

Их соседкой по этажу оказалась девушка по имени Эмми. Майк постоянно сталкивался с ней на общей кухне по вечерам. Она всегда улыбалась и первой начинала разговор о погоде или о вечно сломанной кофеварке. 

Но однажды Майк заметил на её джинсовке маленький значок — стилизованную двадцатигранную кость. И мир вокруг щёлкнул, встав на нужную частоту.

Они разговорились. Оказалось, Эмми — настоящий энтузиаст днд. Она даже вела кампании у себя в городе. Майк, согретый темой, с улыбкой рассказал о своём «лучшем друге» Уилле, об их тандеме: паладин и клерик, два неразлучных класса, созданных прикрывать спины друг друга.

— О, так вы пара? — спросила Эмми, помешивая чай.

— Что? А, ну да, в игре мы отличная команда, — машинально ответил Майк, не поняв подвоха.

— Нет, я в том смысле, что вы встречаетесь? — она подняла на него свои ясные, ничего не боящиеся глаза.

Майк внутренне сжался. Сердце пропустило удар.

— Что? Нет! Мы просто друзья. Лучшие друзья.

— Но тогда почему ты так настаиваешь на этой паре «клерик-паладин»? — мягко настаивала Эмми. — Понимаешь... Я тоже клерик. А мой паладин — это моя девушка. Мы выбрали эти роли специально. Потому что у них самая высокая совместимость в игре. Паладин просто не может иметь такую глубокую связь с другим магом.

Майк замер. В голове, как осколки калейдоскопа, сложились вдруг в чёткую картину все эти годы. Почему они с Уиллом всегда выбирали эти классы. Почему это всегда было интуитивно понятно — быть сильнее рядом, чем поодиночке. И Эмми... она сказала о своей девушке так же естественно, как говорят о дожде за окном. Без страха. Без оглядки.

— Так... у тебя есть девушка? — переспросил Майк, чувствуя, как странное, липкое чувство надежды поднимается откуда-то из груди.

— Да! Мы ещё со школы вместе. Поступили в один колледж, живём в одной комнате. Поэтому я и подумала про вас с Уиллом. Вы... всегда рядом. Ты говоришь о нём так тепло.

Майк молчал. Ему казалось, что если он откроет рот, то наружу вырвется не голос, а только хриплый, панический выдох.

— Ты что-то к нему чувствуешь? — спросила Эмми тихо. Она не давила, она просто констатировала факт.

— Я никогда... — Майк сглотнул. Горло будто сдавило невидимой рукой. — Я никогда не говорил об этом. Ни с кем. 

— Эй, Майк, — она осторожно, не навязчиво, положила свою ладонь на его руку. — Я не прошу тебя открываться мне, но ты можешь мне доверять. Я слишком хорошо знаю, каково это — носить в себе боль, когда твои чувства идут вразрез с тем, что «принято». Позволь мне просто быть рядом.

Майк смотрел на её руку. Он думал, что оставил всё, что ломало его, в Хоукинсе — изнанку, вечную дрожь за жизнь Уилла и боль от невысказанных слов. Но эта боль приехала с ним в рюкзаке, поселилась в его половине шкафа и просыпалась каждую ночь, стоило только услышать, как Уилл ворочается на соседней кровати.

И он решился. Сначала слова шли туго. Он рассказал о том, как Уилл исчез. О том, что единственной мыслью тогда было: «Мира без него нет». Как он стоял над озером и чувствовал, что вода — это не смерть, это просто возвращение туда, где теперь Уилл. Потом он заговорил о Джейн. Теперь он называл её по имени, без неловкого «Оди», как делал раньше. Он рассказал о синдроме спасателя, который ошибочно принял за любовь. О том, как боялся оставить её одну, и этот страх душил его, мешая сказать правду. Он так и не смог сказать ей «я люблю тебя» в нужный момент. Не потому, что был жестоким, а потому что больше не мог врать. 

К Джейн его вело желание защищать. 

К Уиллу — всё остальное.

А потом он рассказал о дне на станции. О каминг-ауте Уилла.

— Я понял всё сразу, — прошептал Майк, глядя в столешницу. — Я понял, что он говорил обо мне. О каждом моём дурацком «она мне нравится» и каждом разбитом взгляде в ответ. Он сказал, что отпустил меня. Но, Эмми... ты бы видела его глаза, когда он на меня смотрит. Они говорят совсем другое. И я не знаю, что делать. Либо он действительно разлюбил и теперь спокойно трогает меня за плечо, потому что ему всё равно. Либо он всё ещё чувствует... и тогда я обязан что-то сделать. Но я боюсь.

— Ты говорил с ним после того дня? — спросила Эмми.

— Да. Сказал, что всё хорошо, и мы по-прежнему лучшие друзья.

— Зачем?

— Что? — Майк не понял вопроса.

— Зачем ты сказал «лучшие друзья»? — повторила она. — Если ты понял, что он любит тебя, почему не сказал о своих чувствах?

— Потому что... — Майк замолк на секунду, чувствуя, как к глазам подступает жжение. — Он рыдал, Эмми. Сказал, что эта любовь приносила ему только боль. И что он отпустил её. Как я мог вывалить на него правду? Это было бы эгоистично.

— Он врал тебе, — твёрдо сказала Эмми.

Майк поднял на неё глаза.

— Насчёт того, что разлюбил. Я часто вижу вас вечерами здесь, на кухне. Вы дурачитесь, спорите из-за последнего печенья или просто молчите. И я вижу, как Уилл на тебя смотрит. Ты можешь сказать самую глупую, идиотскую вещь в мире, а в его глазах — только тепло и какой-то тихий, благодарный свет. Любой другой давно бы сказал: «Майк, ты дурак, заткнись». А он... он улыбается. Я была такой, Майк. В школе, с Элис. Я часами могла слушать её рассказы о парнях, просто чтобы видеть, как она улыбается. Но в её глазах, когда она смотрела на других, я не видела и десятой доли того, что вижу в глазах Уилла, когда он смотрит на тебя.

— Ты так думаешь? — голос Майка сорвался на шёпот.

— Я знаю это. Ты сам всё прекрасно понимаешь. Тебе просто нужен был кто-то, кто скажет это вслух.

Она встала, заварила чай в две большие кружки и поставила их перед Майком.

— А теперь, — сказала она властно, но мягко, — ты берёшь их и идёшь в свою комнату. Не думай о том, что «правильно» говорить. Говори о том, что у тебя здесь, — она ткнула его указательным пальцем в грудь, прямо в область колотящегося сердца. — Уилл — смышлёный парень. Он всё поймёт.

Майк поднялся. Ноги казались ватными. Эмми проводила его до двери их комнаты и на прощание легко сжала плечо.

— Расскажешь потом, — улыбнулась она. — И если всё пройдёт хорошо, заходите с ним в 216. Элис будет рада.

— Спасибо, — выдохнул Майк. — Мне... правда легче.

Он толкнул дверь.

В комнате горел только настольный торшер, отбрасывая уютный жёлтый круг на кровать Уилла. Тот сидел, поджав ноги, и рисовал в своём блокноте. Карандаш летал по бумаге быстрыми, уверенными штрихами. Он так увлёкся, что не заметил, как Майк вошёл.

Майк поставил кружки на тумбочку. Горло снова сдавило, но теперь это было другое чувство — не страх, а странная, звенящая пустота, которую нужно было чем-то заполнить. 

Словами.

— Что рисуешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.

Уилл поднял голову. Его глаза — тёплые, зеленые, с вечной грустинкой — скользнули по лицу Майка, задержавшись на секунду дольше обычного.

— Ты же видишь, — ответил Уилл, и в его голосе не было упрёка, только констатация очевидного. — Зачем спрашиваешь?

Майк подошёл ближе, заглянул в блокнот. Парк за общежитием. Тот самый, где они в сентябре были напикнике. Уилл нарисовал его с особой, почти болезненной тщательностью: каждая ветка клёна, отражение облаков в луже, их собственная тень, вытянувшаяся на траве.

— Красиво, — сказал Майк. — Мы же ходили туда на пикник.

— Ага. Недавно разбирал старые фотографии, — Уилл провёл пальцем по краю листа. — Нашёл парочку с того дня. Просто... вспомнил, как хорошо нам было тогда.

— А сейчас? — вырвалось у Майка. — Сейчас нам нехорошо?

Уилл наконец отложил карандаш. Он повернулся к Майку всем телом, и его лицо стало серьёзным, внимательным, словно он читал не по губам, а по каждой морщинке на лице друга.

— Ты хочешь поговорить? — тихо спросил Уилл. 

Бинго. Эмми была права — он всё чувствовал.

Уилл отодвинулся, похлопав ладонью по кровати рядом с собой. Майк сел. Ощущение локтя Уилла, его дыхания, запаха краски и старого свитера — это была сокрушительная, пьянящая близость.

— Что-то случилось на кухне? — спросил Уилл, когда молчание затянулось. — Ты был там довольно долго. Я уже хотел идти тебя искать.

— Нет, — выдохнул Майк. — Встретил нашу соседку. Эмми. Мы разговорились.

Он заметил, как плечо Уилла чуть напряглось.

— О чём?

— О днд, — Майк заставил себя улыбнуться. — У неё значок с двадцатигранником. Она тоже клерик. Прям как... — он посмотрел Уиллу в глаза и на мгновение забыл, как дышать, — как ты.

Уилл фыркнул, и лёд между ними чуть треснул.

— Ты походу магнит для помешанных на днд.

— Наверное. — Майк помолчал. — Она сказала, что её паладин — это её девушка.

Воздух в комнате стал густым, почти осязаемым. Уилл замер.

— И она сказала это... так легко, — продолжил Майк, глядя прямо перед собой. — Будто это самая нормальная вещь на свете.

— Ну... — голос Уилла сел, стал ниже, — так и есть. Любить кого-то — это естественно. Даже если это человек того же пола.

— Ты знаешь это лучше меня, — слова вырвались прежде, чем Майк успел их остановить. — Я хочу сказать... ты был очень смелым. Когда открылся всем нам.

— Почему ты вдруг заговорил об этом? — Уилл смотрел на него пристально, изучающе.

Майк развернулся к нему всем телом. Колени почти соприкасались. Он видел каждую веснушку на переносице Уилла, каждую складочку в уголках глаз.

— Потому что я схожу с ума, — сказал он честно. — Потому что я не могу ни с кем поговорить об этом. А сегодня Эмми... она сказала, что нужно просто поговорить с тобой.

Уилл вздрогнул. Он инстинктивно хотел отодвинуться, но не позволил себе этого.

— Ты хочешь спросить совета? — Уилл запнулся. — Тебе... понравился парень? Майк, я...

— Мне нужен не совет, — перебил Майк. — Мне нужно... мне нужно поговорить. Обо мне. О нас.

Глаза Уилла расширились. Они заметались по лицу Майка, словно искали подвох, ловушку. Затем опустились на руки Майка, которые тот судорожно сжимал на коленях. Уилл осторожно, будто боялся обжечься, протянул руку и кончиками пальцев коснулся сжатых кулаков.

Майк, затаив дыхание, разжал пальцы. Их кончики пальцев встретились. Робкое, едва заметное прикосновение обожгло кожу.

— Что ты хочешь узнать о нас? — спросил Уилл, не глядя на Майка. Он смотрел на их руки, на то, как его пальцы переплетаются с пальцами Майка.

— Всё, — ответил Майк. — Но сначала... помнишь тот день на станции?

Пальцы Уилла на секунду замерли. Он перестал водить большим пальцем по тыльной стороне ладони Майка. А потом продолжил — медленнее, задумчивее.

— Конечно, — выдохнул Уилл. — Это был самый ужасный день в моей жизни.

— Тебе было страшно?

— Мне было стыдно, — Уилл поднял глаза. В них блестела непролитая влага. — Перед тобой. Перед всеми. Я чувствовал себя голым. Но у меня не было выбора.

— Ты был очень смелым.

— Ты говоришь это каждый раз, — уголок губ Уилла дрогнул в подобии улыбки.

— Потому что это правда, — твёрдо сказал Майк. 

Он медленно поднял свободную руку и коснулся щеки Уилла. Кожа под его пальцами была горячей. Уилл не отстранился. Наоборот, он чуть повернул голову, инстинктивно прижимаясь к ладони.

— Ты хотел обсудить именно это? — прошептал Уилл, и его дыхание коснулось запястья Майка.

— Нет, — Майк говорил шёпотом, потому что громкий голос разбил бы эту хрупкую реальность. — Мне нужно набраться смелости. Зная, что ты чувствовал тогда... я смогу сказать правду.

Уилл замер. Майк чувствовал биение пульса у него на виске — сердце Уилла забилось чаще.

— В тот день я понял кое-что, — продолжил Майк, не отводя взгляда. — Я понял это задолго до, но в тот день всё встало на места. Ты говорил о своих чувствах ко мне. Я знаю это, Уилл.

Он увидел, как зрачки Уилла расширились. Как по телу прошла дрожь.

— А потом ты сказал, что отпустил меня. Но я не верю в это, — голос Майка дрогнул. — Я вижу каждый твой взгляд, Уилл. Я чувствую, как ты смотришь на меня, когда я говорю какую-то чушь. Ты не можешь просто взять и отпустить это. Я не верю...

Уилл резко отстранился. Убрал руку Майка со своей щеки и отвёл взгляд в сторону.

— Если ты хотел сказать мне это, — глухо произнёс он, — то я не хочу это обсуждать.

— Нет! — Майк схватил его за руки, сжал их в своих, не давая уйти. — Подожди! Пожалуйста. Просто дослушай.

Уилл поднял глаза. В них больше не было гнева. Только усталость и крошечный, едва теплящийся огонёк надежды, который он, наверное, пытался задушить годами.

— Мы говорили с тобой тогда на вышке, — выдохнул Майк. — Я врал. Я сказал про «лучших друзей», но это неправда. Я ненавижу себя за эту фразу. Я просто... я боялся причинить тебе боль. Ты сказал, что эти чувства делали тебя несчастным. А я не хотел, чтобы мои слова выглядели как... как жалость или как запоздалая реакция на твои чувства.

По щеке Майка скатилась слеза. Он даже не заметил, когда начал плакать. Уилл, увидев это, медленно высвободил одну руку и протянул её к лицу Майка. Он коснулся мокрой дорожки кончиками пальцев, и Майк, словно растение к свету, потянулся к этому прикосновению.

— Я тоже всем врал, — тихо сказал Уилл. — Особенно тебе. Я не отпускал тебя ни на секунду.

Слова ударили прямо в грудь. 

Майк всхлипнул, пытаясь выдавить из себя то, что душило его последние годы.

— Уилл, я...

— Я знаю, — перебил его Уилл. Он обнял Майка — крепко, надёжно, закрывая от всего мира. Одной рукой он гладил его по спине, другой — по волосам. — Тебе не обязательно говорить это, Майк. Я знаю, как это тяжело. Я всё понимаю.

Но Майк, уткнувшись лицом в плечо Уилла, в ткань его старого свитера, пропитанным запахом краски и чем-то родным, набрал полную грудь воздуха и сказал. 

Сказал то, что боялся даже прошептать в пустой комнате.

— Я люблю тебя, Уилл. — голос сорвался на хрип. 

Уилл замер. Потом медленно отстранился, взял лицо Майка в ладони и посмотрел прямо в глаза. 

— Я люблю тебя. Прости, что заставил тебя ждать. — прошептал Майк.

— Я тоже люблю тебя, Майк, — сказал он, вытирая слёзы с его щёк. — Кажется, всю жизнь. Сколько себя помню.

Майк наконец-то улыбнулся. Сквозь слёзы, всхлипывания и стыд, разрывающий грудь, он почувствовал, как самая тяжёлая ноша в мире — ноша невысказанной правды — скатилась с его плеч.

— Мне так стыдно, — прошептал он.

— Всё хорошо, — ответил Уилл. — Правда. Я всегда чувствовал... просто ждал. Когда ты сам будешь готов.

— Надо будет поблагодарить Эмми, — хрипло рассмеялся Майк.

— Сначала тебе надо умыться. Ты весь заплаканный.

— Это от радости.

Уилл фыркнул и, не сдерживаясь больше, поцеловал Майка во влажную щёку.

— Можно я... — начал Майк, но Уилл, не давая договорить, коснулся губами его губ. Легко, почти невесомо. 

Затем сказал тихо, с теплом:

— Ты можешь не спрашивать разрешения.

И Майк, наконец-то, ответил ему поцелуем. Тем, которого ждал несколько лет бесконечных взглядов и тысячи невысказанных слов.

— Ты как? — спросил Уилл, отстраняясь. 

— Не знаю, — честно ответил Майк. Он смотрел на их сплетённые пальцы, лежащие на колене Уилла. — Странно. Как будто... как будто я бежал марафон, а теперь просто стою на финише и не понимаю, что делать дальше.

— Обычно на финише дают медаль и воду, — слабо улыбнулся Уилл.

— А мне дали тебя.

Слова вырвались прежде, чем Майк успел подумать. Они прозвучали слишком по-дурацки, и он уже приготовился смутиться, но Уилл вдруг издал странный звук — смесь смеха и всхлипа — и крепче сжал его руку.

— Ты идиот, — сказал Уилл, но в его голосе была такая нежность, что Майк впервые за много лет не захотел спорить.

— Знаю.

Они помолчали. За окном кто-то громко рассмеялся — студенты возвращались с вечерних занятий. Мир снаружи продолжал жить своей обычной жизнью, не подозревая, что в маленькой комнате общежития только что случилось нечто, что меняло всё.

— Можно тебя спросить? — начал Майк осторожно.

— Я же сказал, что ты можешь не просить разрешения.

— Нет, серьёзно. — Он повернулся так, чтобы видеть лицо Уилла. — Тот день, на пикнике. Ты тогда так улыбнулся, смотря на меня. О чем ты думал?

Уилл отвел взгляд. Щёки его слегка порозовели.

— Я думал: «Он так близко. Если бы он знал, как сильно я его хочу поцеловать, он бы, наверное, убежал».

Майк почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Не то чтобы он не догадывался — просто слышать это напрямую, без прикрас и недомолвок, было совершенно другим уровнем честности.

— Я бы не убежал, — тихо сказал он. — Я бы, наверное, испугался, но не убежал.

— Какая разница?

— Разница есть. — Майк поднял их сплетённые руки и коснулся губами костяшек Уилла. — Испугаться — это нормально, а убежать — значит сдаться. Я не сдался. Я просто... готовился. 

— Долгая подготовка, — фыркнул Уилл, но не отнял руку.

— Зато эффективная. — Майк попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая, скомканная. — Я так боялся, что ты перестал меня ждать. Что нашёл кого-то в колледже.

Уилл резко поднял голову. В его глазах вспыхнуло что-то похожее на обиду.

— Ты серьёзно? — спросил он. — Майк, я тебя ждал с одиннадцати лет. Ты думаешь, пара месяцев в колледже что-то бы изменило?

— Я не знал, — честно признался Майк. — Я ничего не знал. Только чувствовал, что схожу с ума каждый раз, когда ты выходил из комнаты. Что искал тебя взглядом в столовой, даже когда знал, что у тебя пара.

Уилл молчал. Он смотрел на Майка так, будто видел его впервые — или наоборот, наконец-то разглядел то, что было скрыто годами.

— Мы оба идиоты, — вынес он вердикт.

— Полные, — согласился Майк.

Они засмеялись. Смех вымывал остатки напряжения.

Когда они успокоились, Майк взял одну из кружек с тумбочки — чай уже остыл — и сделал глоток.

— Эмми сказала, что мы можем зайти к ним в гости, — сказал он. 

— Прямо сейчас? — удивился Уилл.

— Нет, не сейчас. — Майк поставил кружку. — Сейчас я хочу просто... побыть здесь с тобой.

Уилл кивнул. Он отпустил руку Майка, но лишь для того, чтобы убрать блокнот с кровати и освободить место. Они устроились рядом, плечо к плечу, бедро к бедру.

— Знаешь, что я понял? — спросил Уилл, глядя в потолок.

— Что?

— В Хоукинсе я постоянно боялся, что кто-то узнает. Что ты отдалишься, если я случайно коснусь тебя. Что все начнут задавать вопросы. А здесь... — он повернул голову к Майку, и их лица оказались в нескольких сантиметрах. — Здесь мне впервые не страшно.

— Мне тоже, — сказал Майк. И это было правдой.

Он снова поцеловал Уилла. На этот раз не спрашивая разрешения. Не робко, как в первый раз, а уверенно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не смог сказать словами.

Уилл ответил. Его пальцы запутались в волосах Майка, и это не было похоже ни на что из того, что Майк когда-либо чувствовал. 

С Джейн всё было иначе — правильнее, наверное, с точки зрения всех вокруг, но таким пустым, механическим, будто они разыгрывали пьесу, которую написал кто-то другой.

— Майк, — прошептал Уилл, когда они наконец отстранились.

— Мм?

— Я хочу, чтобы ты знал. Я не ждал от тебя идеальных слов. Мне просто нужно было... чтобы ты был рядом. И что бы ты сказал правду — свою, а не ту, которую ты придумал, чтобы меня не ранить.

— Я понял, — кивнул Майк. — Я тоже больше не хочу врать себе. А тебе тем более.

Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями.

— Я боюсь, — начал он медленно. — Боюсь, что облажаюсь. Скажу что-то не то. Не пойму, что ты хочешь мне сказать, потому что я всегда всё понимал слишком поздно. Но я хочу попробовать. Если ты... если я всё ещё нужен тебе.

— Всегда нужен, — сказал Уилл так просто, будто речь шла о том, что земля круглая или что вода мокрая. — Ты всегда был нужен, Майк. Даже когда бесил. Особенно когда бесил.

— Я не бесил.

— Ещё как. — Уилл улыбнулся уголками губ. — Помнишь, как ты спорил с учителем по истории, что он не прав?

— Он был не прав.

— Он был профессором с двадцатилетним стажем.

— И что?

Уилл закатил глаза, но в этом жесте не было раздражения — только привычное, давно знакомое тепло.

— Вот поэтому я тебя и люблю, — сказал он.

Слова повисли в воздухе. Майк почувствовал, как его сердце совершает какой-то акробатический трюк — то ли кувырок, то ли сальто — и останавливается на мгновение, чтобы потом забиться с удвоенной силой.

— Ты первый раз сказал это не в ответ на моё «я люблю тебя», — заметил Майк.

Уилл взял лицо Майка в ладони, большими пальцами провёл по скулам — нежно, почти благоговейно.

— Сейчас я говорю это тебе, потому что ты заслуживаешь это слышать. Я люблю тебя, Майк.

Майк почувствовал, как снова защипало глаза. Он ненавидел себя за эту привычку плакать от всего подряд, но с Уиллом почему-то не получалось держать лицо. Уилл видел его худшее — истерики, срывы, глупые выходки, — но всё равно был здесь, смотрел на него так, будто Майк был чем-то драгоценным.

— Я тоже тебя люблю, — ответил он. — И я больше не хочу ждать.

— Чего ждать?

— Всего, — сказал Майк. — Каждой мелочи, каждого утра, каждого дурацкого спора. Я хочу быть с тобой по-настоящему. Не как друг. Не как сосед по комнате. А как... как тот самый человек, которому можно рассказать всё.

Уилл молчал долгих десять секунд. Потом медленно кивнул.

— Договорились, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения.

Они ещё долго лежали в темноте, обсуждая какие-то нелепые, неважные вещи: когда на кухне наконец починят кофеварку, стоит ли верить Эмми на слово, что её девушка Элис — лучший игрок в днд на всём этаже. 

Майк ловил себя на мысли, что впервые за годы не подбирает слова. Не анализирует каждый взгляд Уилла на предмет скрытого смысла. Не пытается угадать, что тот чувствует.

Он просто был рядом и этого было достаточно.

Перед тем как выключить свет, Уилл вдруг сказал:

— Эмми. Мы правда зайдём к ним завтра?

— Если хочешь.

— Хочу. — Уилл помолчал. — Хочу сказать ей спасибо.

Майк улыбнулся в темноте.

— Она скажет, что не за что.

— А ты скажешь, что есть за что.

— А ты?

— А я просто пожму ей руку и она всё поймёт.

Майк тихо рассмеялся. Он протянул руку в темноте, нашёл ладонь Уилла и сжал её.

— Спокойной ночи, Уилл.

— Спокойной ночи, Майк.

Они так и заснули — держась за руки, как в детстве, когда монстры под кроватью были настоящими, а спасти мог только тот, кто был рядом.

Теперь монстры стали другими, но спасать всё равно было кому.