Правильно.
ctysshuПосле той ночи что-то изменилось.
Майк не мог объяснить это словами — да и не пытался. Он просто чувствовал, что внутри него сдвинулся какой-то важный камень. Тот самый, который лежал на груди много лет, мешая дышать полной грудью. Камень не исчез — но стал легче. Или, может быть, Майк привык к его тяжести.
Он просыпался теперь раньше — часов в семь, когда лес ещё спал, а туман висел между соснами белыми космами. Варил кофе, садился у окна и смотрел, как просыпается мир.
Обходы стали длиннее. Он уходил всё дальше от вышки, исследуя тропы, которые Джефри нарисовал на карте, но сам, кажется, редко использовал. Нашёл старый медвежий след — огромную лапу, отпечатавшуюся в грязи у ручья. Сравнил со схемой в справочнике, определил: чёрный медведь, взрослый самец, прошёл здесь дня два-три назад, не позже. Сделал пометку в дневнике. Подумал: хорошо, что Уилл тогда ушёл засветло.
После обеда — отчёты. Температура, ветер, осадки. Иногда, перед тем как нажать «Отправить», он смотрел на строчку с отчётом Уилла. «Жёлтый» присылал свои данные всегда вовремя — в отличие от Майка, который мог задержаться на обходе на полчаса. Уилл был аккуратным в этом смысле.
Рация теперь включалась не по расписанию, а когда хотелось.
Утром — «Доброе утро». Днём — «Как дела на северо-западе?». Они почти перестали пользоваться служебными позывными. Теперь это было просто — «Майк», «Уилл». Имена, которые звучали в эфире как что-то личное, почти интимное.
«Болтливый», — вспоминал Майк слова Рэнди. И улыбался про себя.
Потому что болтовня Уилла перестала быть просто шумом, который нужно терпеть. Она стала фоном. Когда он замолкал, в кабине становилось слишком тихо.
В среду Рэнди привёз продукты. Майк спустился вниз, помог разгрузить ящики.
— Как ты, парень? — спросил Рэнди, оглядывая вышку. — Привык уже?
— Ага.
— Уилл тебя не достаёт?
Майк пожал плечами.
— Нет. Он... хороший парень.
Рэнди хмыкнул, закурил сигарету, прикрывая ладонью от ветра.
— Да, Уилл хороший, но одинокий очень. Ты присмотрись. Ему нужен кто-то рядом. А то он всех этих птиц и белок уже заговорил до смерти.
Майк ничего не ответил. Смотрел, как Рэнди затягивается, как дым тает в холодном воздухе.
—Ну, бывай. Если что — я на связи по рации.
Он уехал, оставив за собой пыльное облако. Майк постоял, глядя вслед, потом поднялся на вышку и включил рацию.
— Уилл, — сказал он. — Рэнди привёз продукты.
— Ага, — отозвался Уилл. — Он мне тоже завез. У тебя яйца есть? Мне почему-то не привёз.
— Есть. Могу поделиться.
— О, правда? Тогда я в субботу приду. Сделаем яичницу. Я умею готовить прекрасную яичницу с беконом.
— У меня бекон кончился.
— Тогда просто яичницу. Ты виски не выпил?
— Виски на месте.
Уилл засмеялся. И Майк снова почувствовал этот смех — где-то в груди, тёплым комком, от которого не хочется избавляться.
В четверг вечером Уилл позвонил по рации неожиданно — уже после того, как они пожелали друг другу спокойной ночи. Майк лежал в темноте, слушал ветер и почти засыпал, когда динамик зашипел.
— Майк? — голос Уилла был тихим, почти шёпотом. — Ты спишь?
Майк сел на кровати, взял рацию.
— Не сплю. Что случилось?
— Ничего. Просто... не спится. Расскажи что-нибудь.
Майк задумался.
Рассказать что-нибудь? Что можно сказать в половине двенадцатого ночи, когда лес за окном чёрный, а в голове — только этот голос, который просит поговорить с ним.
— Звезды сегодня очень яркие, — сказал он. — Я выглядывал в окно перед сном.
— У меня тучи, — ответил Уилл. — Ни одной звезды. Только ветер и темнота.
— Тогда закрой глаза и представь.
— Представить звёзды?
— Да. Я тебе опишу.
Майк лёг обратно, уставился в потолок, который в темноте был просто большим чёрным пятном. И начал говорить. О звёздах, которые видел с площадки. О Большой Медведице, ковш которой смотрел на север. О том, как млечный путь размазался по небу светлой полосой, похожей на молоко, пролитое на скатерть.
Уилл молчал.
— Красиво, — прошептал Уилл наконец. — Спасибо.
— Не за что.
Повисла пауза. Долгая, тяжёлая, наполненная чем-то таким, что Майк боялся назвать.
— Майк, — сказал Уилл.
— Да?
— Ты... никогда не рассказываешь о себе. Я заметил. Я всегда говорю — о погоде, о птицах, о том, что у меня на вышке бардак, а ты молчишь. Просто слушаешь. И иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю.
Майк сжал рацию.
— Что ты хочешь знать?
— Не знаю. Всё. Почему ты стал пожарным. Почему ушёл. Есть ли у тебя семья. О чём ты думаешь, когда смотришь в окно по утрам.
— Много вопросов для полуночи.
— Тогда ответь на один. Самый простой.
Майк подумал.
Самый простой? Все вопросы, которые задал Уилл были либо тяжелыми, либо слишком личными.
Смотря утром в окно, я думаю о том, какого это — просыпаться рядом с тобой.
— Нет семьи, — сказал он наконец. — Мать умерла. Отец женился снова, мы почти не говорим.
— Мне жаль, — тихо сказал Уилл.
— Не надо. Это просто факт.
— Факты тоже могут быть грустными.
Майк промолчал. Он смотрел в потолок и думал о том, как странно — лежать в темноте, на вышке посреди леса, и разговаривать с человеком, который хотел его узнать.
— А ты? — спросил он, чтобы не молчать. — Твоя семья?
— Родители живут в Орегоне, — ответил Уилл. —Я иногда звоню им с городского телефона. Говорю, что всё хорошо. Они не знают, что я иногда плачу по ночам.
Майк замер.
Зачем Уилл сказал это? Зачем признался в том, что не говорят коллегам, не говорят случайным людям?
Только тем, кому доверяют. Или тем, от кого хотят услышать что-то в ответ.
— Я тоже иногда плакал, — сказал Майк. — В Сиэтле. После смены.
Уилл молчал долго — так долго, что Майк подумал, не отключилась ли связь.
— Спасибо, что сказал, — прошептал Уилл. — Спокойной ночи, Майк.
— Спокойной ночи, Уилл.
Рация щёлкнула, отключаясь. Майк положил её на тумбу и долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.
Он думал о том, что Уилл плачет по ночам.
И это знание, кажется, сделало их ближе.
В пятницу утром Майк проснулся от дождя. Не мелкой мороси, как обычно, а настоящего ливня — такого, что вода текла по стёклам сплошными ручьями, а крыша гудела, как барабан. Он сидел за столом, пил кофе и смотрел, как лес за окном превращается в размытое зелёное пятно.
Мысли вернулись к субботе. Уилл сказал, что придёт. Что они сделают яичницу и выпьют виски. Что-то простое, обыденное, как встреча старых друзей.
Но они не были старыми друзьями. Они были коллегами, которые разговаривали по рации каждый день и один раз съездили в город. И Майк после той поездки провёл ночь удовлетворяя себя и шепча имя Уилла.
Майк отставил кружку и вышел на площадку под дождь. Вода тут же намочила волосы, потекла за шиворот. Он не уходил. Стоял, глядя в серое небо, и думал о том, что завтра увидит Уилла. Увидит его зелёные глаза, каштановые волосы, широкие плечи. Возможно он снова придет в этой чертовой футболке.
Он почувствовал, как внутри снова разгорается жар. Тот самый, который он так старательно заливал холодной водой и работой.
— Чёрт, — выдохнул он в дождь.
Он не мог продолжать так. Не мог каждый раз впадать в панику при мысли о Уилле. Не мог притворяться, что ничего не чувствует, когда каждое утро первым делом включает рацию, чтобы услышать «Доброе утро».
Может быть, нужно было просто признать себе. Просто принять как факт: тебе нравится этот парень. Ты хочешь его. И это не пройдёт само.
Майк вернулся в кабину, вытер голову полотенцем. Снял мокрую футболку, надел сухую. Потом сел за стол и достал свой ежедневник.
Долго смотрел на пустой лист. Потом взял ручку и написал одну строчку:
«Меня тянет к нему. И не знаю, что с этим делать».
Закрыл дневник, убрал в ящик.
И почувствовал, как камень на груди снова стал чуть легче.
В субботу утром Уилл пришёл раньше, чем они договаривались.
Майк только что закончил завтракать и мыл кружку, когда услышал стук по лестнице. Быстрые, уверенные шаги. Уилл не стучался, не спрашивал разрешения — просто поднимался, как к себе домой.
И это Майку... нравилось?
— Я пришёл, — сказал Уилл, появляясь в дверях. Волосы влажные от утреней росы, глаза зелёные, яркие.
— Вижу, — ответил Майк. Сердце забилось чаще, но он заставил себя не отводить взгляд. — Ты быстро.
— Я бежал почти всю дорогу. Хотел успеть к завтраку, но, кажется, опоздал.
Майк посмотрел на кружку в своих руках и усмехнулся.
— Я могу приготовить для тебя еще порцию.
— Давай я помогу.
Уилл подошёл к плите. Отодвинул Майка плечом — легонько, по-дружески — и начал колдовать над сковородой. Майк сел на кровать. Смотрел, как Уилл разбивает яйца, как его руки ловко орудуют лопаткой. Как футболка очерчивает сильную спину.
— На что смотришь? — спросил Уилл, не оборачиваясь.
Майк промолчал. Уилл обернулся через плечо, посмотрел на него — коротко, но внимательно. В зелёных глазах мелькнуло что-то, чего Майк не мог прочитать.
— Ладно, — сказал Уилл. — Не хочешь говорить — не говори.
После завтрака Майк открыл дверь на площадку. Воздух был влажным, тяжёлым. Лес дышал паром.
— Красиво, — сказал Уилл, глядя на зелёное море. — Лучший вид в парке.
— Ты видел только мою вышку и свою, — ответил Майк.
— И что? Я их и сравниваю. Твоя лучше.
Они стояли рядом, опираясь на перила. Плечи почти касались. Майк чувствовал тепло, исходящее от Уилла. И запах — хвойный, с ноткой сладковатого. Он втянул его глубоко, украдкой, как вор, который боится, что его поймают.
— Майк, — сказал Уилл, глядя в лес.
— Мм?
— Ты заметил, что мы...
Он замолчал. Майк замер.
— Что?
— Ничего. Забудь.
— Нет. Расскажи.
Уилл повернулся к нему. Вблизи его глаза были ещё зеленее, чем казалось издалека. Как мох, как майская листва, как цвет, которого не смешивают на палитре.
— Я хотел сказать, что мы стали ближе, — выдохнул Уилл. — За то время, что мы общаемся. Особенно когда… когда ты рассказывал мне про звёзды. Я почувствовал, что ты рядом. Хотя тебя не было.
Майк сглотнул. Горло пересохло.
— Я и был рядом, — сказал он.
— Ты понимаешь, о чём я.
— Понимаю.
Ветер шевельнул каштановые волосы Уилла, бросил прядь на лоб. Уилл не убрал её.
Майк смотрел на эту прядь и думал о том, как легко было бы протянуть руку и убрать.
Как естественно. Как правильно.
Но он не сделал этого.
— Пойдём внутрь, — сказал он. — Холодно.
Они вернулись в кабину. Майк зажёг лампу — за окнами было серо, и без света помещение казалось мрачным. Жёлтое сияние сделало деревянные стены тёплыми, почти оранжевыми.
— Виски? — спросил Майк.
— Давай.
Он достал одну бутылку и налил в две кружки.
Они сели за стол. Выпили по первому глотку. Виски обжёг горло, разлился теплом по груди.
— За что пьём? — спросил Уилл.
— За нашу встречу, — сказал Майк.
— За нашу встречу, — повторил Уилл.
Они выпили ещё. Потом ещё. Кружки опустели. Майк чувствовал, как алкоголь размягчает границы — между ним и миром, между мыслями и словами.
— Расскажи мне про армию, — сказал он. — Почему ты ушёл?
Уилл помолчал. Крутил кружку в руках, смотрел на янтарную жидкость.
— Контузия, — сказал он. — Я говорил. Но в этом не вся правда.
— А в чем?
— В том, что я хотел уйти. Контузия стала просто поводом. — Уилл поднял глаза. — Там было... много шума. Приказы, которые не имели смысла. Люди, которые смотрели на тебя как на мясо. Я не хотел им быть.
Майк кивнул.
— В пожарной охране то же самое. Иногда ты просто инструмент. Который тушит, тащит, спасает. А потом идёт домой и не может спать.
— Ты тоже не можешь спать?
— Теперь могу. Здесь — могу.
Уилл посмотрел на него долгим взглядом.
— Я рад, — сказал он тихо. — Что ты здесь. Что ты пришёл на эту вышку.
Майк опустил глаза в кружку.
— Я тоже рад, — сказал он, почти неслышно.
К вечеру они оба изрядно захмелели.
Виски был крепким, а они ели только утром. Майк чувствовал, как язык становится тяжёлым, а мысли — вязкими. Но это было приятное опьянение — без тошноты, без головной боли, просто лёгкое отупение, при котором все страхи казались смешными.
— Слушай, — сказал Уилл, сидя на полу у кровати. Они сели туда час назад, потому что «так удобнее». — А ты когда-нибудь был влюблён?
Майк замер.
Вопрос был неожиданным.
А ответ на него —слишком личным.
— Не знаю, — сказал он осторожно. — Может быть. А ты?
— Да, — Уилл откинул голову назад, прислонился затылком к матрасу. — Один раз в школе. Он был старше на год.
Майк резко повернулся к нему.
— Он?
Уилл медленно кивнул, не открывая глаз.
— Он, — повторил он. — Это проблема?
Майк не знал, что ответить. Внутри всё перевернулось — не от страха, не от отвращения, а от чего-то другого.
От надежды.
— Нет, — сказал он. — Не проблема.
Уилл открыл глаза, повернул голову. Посмотрел на Майка — прямо, спокойно, без вызова. Как будто проверял: правду говорит или просто не хочет обидеть.
— Ты уверен?
— Уверен.
Уилл улыбнулся. Той самой улыбкой — с ямочками на щеках.
— Хорошо, — сказал он. — Потому что я боялся, что ты... ну, не поймёшь.
Майк хотел сказать: «Я всё понимаю, потому что я такой же». Но слова застряли в горле.
Слишком много лет запретов, слишком много лет молчания.
Нельзя выбросить всё это за один вечер, даже с виски.
Вместо этого он сказал:
— Я понимаю больше, чем ты думаешь.
Уилл прищурился.
— Это загадка?
— Почти.
Они сидели на полу, прислонившись к кровати, плечом к плечу. В кабине горела лампа. За окнами было тихо — так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль.
— Майк, — сказал Уилл.
— Мм?
— Можно, я спрошу кое-что глупое?
— Спрашивай.
— Ты когда-нибудь хотел кого-то поцеловать? Так, чтобы просто взять и поцеловать, без всякой причины?
Майк подумал об Уилле.
О том, как хотел поцеловать его сегодня на площадке, когда ветер шевелил его волосы. О том, как хотел поцеловать его каждый раз, когда слышал его голос по рации.
— Да, — сказал он тихо. — Очень часто.
Уилл повернулся к нему. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга. Дышали одним воздухом — виски, теплом, чем-то ещё, чему нет названия.
— И что тебя останавливает? — спросил Уилл.
Сердце Майка колотилось где-то в горле. Он смотрел в зелёные глаза, на родинку над верхней губой, на сами губы — чуть приоткрытые, влажные от виски.
— Страх, — сказал он честно. — Идиотский, детский страх.
— Я тоже боюсь, — прошептал Уилл.
Они сидели так долго — секунду, две, десять. Смотрели друг на друга, как будто решали что-то важное. Но не решили.
Уилл отодвинулся первым. Вздохнул, провёл рукой по лицу.
— Мне пора, — сказал он, глядя в пол. — Уже темнеет.
— Останься, — вырвалось у Майка раньше, чем он успел подумать.
Уилл поднял глаза.
— Остаться?
— Да. Переночуешь, а завтра утром вернёшься. У меня есть спальник. Я на полу посплю, а ты на кровати.
Уилл молчал долго. Так долго, что Майк уже пожалел о сказанном.
— Ладно, — сказал Уилл наконец. — Останусь.
Они постелили спальник на полу. Майк кинул туда подушку и велел Уиллу забираться на кровать.
— Нет, — сказал Уилл. — Ты должен спать на ней.
— Ты гость, тебе должно быть удобно.
— Это твоя вышка. Твоя кровать.
Они спорили минут пять, пока Уилл не сказал:
— Давай просто оба на полу? Спальник все равно больше кровати.
Майк замер.
— Ты серьёзно?
— А что такого? Мы же не дети. И не чужие. Полежим рядом, как в походе.
Майк не нашёл аргументов против. Потому что в глубине души он хотел этого. Хотел лежать рядом с Уиллом, чувствовать его тепло, слышать его дыхание.
Они выключили лампу, легли в темноте. Спальник был действительно широким — на двадцать дюймов больше кровати. Майк лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как у его плеча лежит плечо Уилла.
— У тебя сердце стучит, — тихо сказал Уилл.
— У тебя тоже.
Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга.
— Майк, — прошептал Уилл.
— Мм?
— Помнишь, я спросил, что тебя останавливает?
— Да.
— А что, если ничего не останавливает? Что, если страха нет?
Майк медленно повернул голову. В темноте он почти не видел лица Уилла — только смутные очертания, блеск глаз.
Майк протянул руку.
Сначала просто коснулся ладони Уилла, лежащей на спальнике между ними. Уилл вздрогнул, но не отдёрнул. Переплёл свои пальцы с пальцами Майка. Сжал.
— Это не сон? — прошептал Майк.
— Если сон, то не буди меня.
Они лежали, держась за руки, как дети. Как два человека, которые наконец-то перестали бояться.
Потом Уилл потянул Майка к себе. Не сильно, не настойчиво — просто потянул, приглашая. И Майк поддался. Перекатился на бок, лицом к Уиллу. Их разделяли несколько дюймов — тёплых, пахнущих виски.
— Можно? — спросил Уилл.
— Можно что?
— Поцеловать тебя.
Майк не ответил. Вместо этого он сам наклонился вперёд и коснулся губ Уилла.
Поцелуй был робким — первые секунды, как вопрос. Потом Уилл ответил. Его губы были мягкими, сухими, пахнущими виски. Рука Уилла легла ему на щеку.
— Майк, — прошептал Уилл в губы.
— Не говори ничего, — ответил Майк.
Они целовались долго — медленно, изучающе, как будто учили друг друга наизусть. Руки блуждали по спинам, плечам, затылкам. Майк чувствовал, как под его ладонью бьётся сердце Уилла — быстро, сбивчиво, в унисон с его собственным.
Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Уилл тихо засмеялся.
— Я ждал этого, — сказал он. — С дня в прачечной.
— В прачечной? — удивился Майк.
— Ты смотрел на меня, как... как будто хотел съесть. Я не мог не заметить.
Майк вспомнил тот день. Как смотрел на Уилла, на его тело. Как отвёл взгляд, когда стало слишком. Как выбежал на улицу, чтобы проветриться.
— Думал, ты ничего не заметил, — сказал он.
— Я всё замечаю, Майк. Я просто не хотел давить.
Уилл притянул его ближе, уткнулся носом в шею. Майк обнял его, прижал к себе. Чёртова футболка мешала — хотелось чувствовать кожу, а не ткань. Но снимать её сейчас было бы слишком. Слишком быстро. Слишком много для одной ночи.
— Останешься на завтрак? — спросил Майк в макушку Уилла.
— Останусь, — ответил тот, пошевелился, устраиваясь удобнее.
Дыхание выровнялось, сердца успокоились. Где-то за окном снова начал моросить дождь — тихий, осенний, усыпляющий.
Майк закрыл глаза и впервые за много лет почувствовал, что он не один.
И что это — правильно.
Правильно, что рядом с ним Уилл.