Prada bitch

– Ага. Докатились. Доехали. Приплыли. И где мы? О, нет-нет-нет, ни слова, Толь, я знаю, где мы, – Илья, надувая щёки, хватает ртом ночной влажный загородный воздух. – В пиз…

Чесучий зуд одолевает горло, и Илья сотрясается в противном хриплом кашле.

– Помочь? – Толя неловко нагибается, подглядывает, смотрит расплывчато на Илью. Сутулится, как рыболовный крюк – это Илья про себя.

– Толь, ты уже охуенно помог, – он мечтает, чтобы светящееся добродушием, пьянством и лунным светом лицо коллеги снесло с обзора чем-нибудь крепким и железобетонным.

В возникшей паузе слышнее и холоднее становится свистящий зимний ветер. С дачи, откуда троица поехала через бор развеяться и наораться всласть на чёртову жизнь после солёной пьянки, раздаётся далёкий заунывный собачий вой. Почти рядом прерывается скрип шагов по снегу.

– Поздравляю, ты, как обычно, умудрился натворить херни.

Илья поднимает взгляд. Немного поднимает – рост Алекса, которого почти все ласково обзывают Сашей, невысок – поменьше Даниного. Стоит в вычурной пышной розовой шубе, глядит исподлобья на Илью – корчит из себя такую же элитную шваль.

– Не-а, – манерно отрицает Илья, с трудом разгибая закостеневшую спину, – это Толя вёл машину.

– Ты его спаивал в дороге, – Алекс выдыхает так много пара, будто мгновением раньше затянул ашку. – За маму, за папу – серьёзно?

– Пизди меньше, киса, ты сам на это согласился.

– Я согласился на после, а не во время езды, – ядовито, по-змеиному выдавливает Алекс.

Илья видит, как у того дёргается веко. Уголок рта победно приподнимается.

– Ребят, ну ребят, это я виноват, – Толя, пошатываясь, стоит весь красный на морозе в дурацком оленьем свитере, подаренном мамой на Новый год, с которого, собственно, вся троица и слиняла. – Это я захотел, чтобы мы поговорили, чтобы мы все помирились.

– Ха? – Илья цокает и смотрит в звёздное небо. – С этим? – он машет на Алекса и ступает шаг. – Ни за что.

– Что значит “с этим”? – Алекс дёргает за рукав красного пальто, и Илья чуть не сваливается на ровном месте. Секунда в мыслях: “Сатана, я такой слабый”, – но решимости хватает, чтобы Илья смог сохранить, как ему кажется, каменное сучье лицо. Холод скользит под рукав – теперь Алекс крепко держит оголённое запястье элегантной чёрной кожаной перчаткой, говорит доходчиво, замедляя голос: – Ты всё время смотришь на меня так, будто я отравил молью весь твой гардероб, prada bitch.

Алекс по слогам выговаривает prada bitch и, признаться, выходит так по-английски достоверно, что Илья не сразу стряхивает руку и мгновениями воспроизводит его губы, запоминая то ли их припухлость, то ли движение. И после подобного понта, который исходит не в первый раз, кто-то ещё называет Алекса Саньком? Сатана, после такого унижения Илья хочет влить в себя дорогущий скотч, но на полу Киа валяются лишь полуразлитые коробки дешёвого вина. 

Коробки, Илья. Это всё, на что ты способен. И тебя унизила блондинка в розовой шерсти чистейшим английским.

– Лад-нень-ко, – Толя нервно кряхтит, пытаясь открыть заевшую дверцу чёрной Киа. 

Капот машины из плавной равномерной трапеции превратился в упавшую арку из детского конструктора – спасибо сосне. Удивительно, что машина ещё рабочая. Какая-нибудь бабка сказала бы: “Импортная, значит, качественная”, – а потом облила бы Илью словами, за которые дают бан на Твиче.

Долгие минуты мучений, но даже сильные руки Толи не способны сотворить чудо и открыть заевшую дверцу. Ни одну. Илья смотрит на убранные вниз стёкла и с чувством позора вспоминает, как двадцать минут назад верещал “умираю, бля, спасите!”, пока его вытаскивали из оконного проёма. Ради справедливости – все трое думали, что взорвутся в блядской Киа у лунного обрыва в Новый год. Илья не хочет, чтобы его тушку посчитали за искромётный новогодний фейерверк, а спустя неделю обнаружили тухлой и неприглядной – фу, нефотогенично же. Если уж и умирать, то как Эвелин Макхейл – чтобы мёртвое тело красиво запечатлели во времени на раздавленной машине.

После роли Олежи Илья часто думает о смерти.

Алекс разминает шею. Хочется вульгарно сказать ему: “Ты бы снял эту дрянную розовую шубу, честное слово, она весит кило пятнадцать и похожа на свалявшуюся овечью шерсть с туго перевязанным халатным поясом. Ты в ней не ходишь, а тонешь”, – но Илья снова хрипит горлом и жалеет, что после полуночи не взял ни капли в рот. Ясным, трезвым, к сожалению, взглядом осматривает сверкающие звёзды. Где-то в глубине ненавистной собственной души мамин голос наговаривает: “А вон там Большая Медведица, видишь?” – и Илья помнит, как делал вид, что понимает созвездия. Ни черта он не видит. От холода слезятся глаза. А в небе – колючая россыпь звёзд.

– Ты будешь дальше стоять богемой или, может, поможешь? – высокий голос Алекса бьёт сильнее палёного алкоголя. Илья, морщась от абсолютного неудовольствия, с трудом проворачивает голову.

У Алекса трудоголизм похлеще, чем у Дани. Сейчас это особенно видно, потому что кому как не Илье видеть, как кто-то корчит из себя невесть что, – а в случае Алекса выглядит ещё и нелепо, – но, сатана, когда он так чертовски серьёзен в этой сраной пропотевшей розовой шубе и ругает тебя prada bitch, то Илья хочет быть этой prada bitch.

– У меня маникюр, – он тут же это делает.

Алекс стряхивает руки, неровно дышит, трясёт возмущённо головой, будто собирает в ней всю известную ему брань. Ну давай, выскажи, трахни уже, ёбаный бог, – это лучше, чем торчать трезвым за три пизды от тёплого дома на морозе со сломанной тачкой и слушать собственные мысли. Илью аж сотрясает от предвкушения – его так пробирает только в интернет-срачах, когда противник оказывается настолько хорош в подколах, что хочется приехать к нему домой, завалить и выебать. Либо от высокого градуса, которого на минусе остро не хватает.

Илья выжидающе смотрит в глаза Алекса. От лунного света они зловеще поблёскивают, а сам он напоминает розовый ком шерсти и выглядит чертовски соблазнительным.

– Друзья…

А это Толя. Толя говорит одно слово – и у Ильи весь наэлектризованный заряд для словесных перепалок исчезает с паром на выдохе. Толя хлопает вот-вот готового взорваться Алекса по плечу – и тот, судорожно вздыхая, кашляет и молчит – даже шерсть на шубе сглаживается, будто напшикали антистатик. Блядство, Толь.

Илья цокает, отворачивается.

– Давайте Дане позвоним? Он эвакуатор вызовет, – Толя самый пьяный, но самый разумный. Аж тошно.

– Эвакуатор? В Новый год? Что-то сомневаюсь, – спокойный, чуть с придыханием голос Алекса впитывается ухом Ильи жадно, аж приятно жжёт под рёбрами. – Впрочем, он может приехать на своей машине. Хотя бы эту, – Алекс молчит – стрекочущая душу Ильи пауза, – заберёт.

– А как же машина? – ноет Толя.

– Толь, ты хочешь помереть от холода или поехать на дачу?

Илья хочет предложить, чтобы ему оторвали голову. Но вместо этого смотрит, как красиво снег блестит на краю обрыва. А может, реально рвануть? И головой – и с обрыва.

– Лучше на дачу, – соглашается Толя. Илья смотрит, как он виновато кивает, и в комплекте с Алексом это дуо выглядит нелепым.

И тут Илья понимает – всё это торчание с внутренним спором "кто кого сучнее" откровенно заебало. Он слышит собачий лай на фоне фейерверков и решительно ступает на снежные следы от протекторов Киа.

– Ты куда собрался? – Алекс умудряется звучать и ядовито, и вызывающе одновременно. Тошно.

– Камбэк ту хаус, – со всеми акцентами выдаёт Илья. – Я не собираюсь морозить кости, пока приедет Даня.

– И ты решил их отморозить в сосновом лесу? Fucking idiot, – Алекс хватается пальцами за лоб.

Prada bitch, а теперь fucking idiot. Ещё один подобный мув – и Илья ненароком выплюнет “фак ми уже”, и это причина, почему надо скорее возвращаться. На холоде после аварийного стресса мозги перестают соображать.

Толя слёзно просит Илью не покидать их с Алексом и подождать Даню. Илья подождёт Даню, когда доберётся до кровати. Его бесит, что какая-то манерная сука, которая его назвала prada bitch, заставляет слишком много думать.

– Алло, Даня. Тут, короче, такое случилось, только ты не ругайся, пожалуйста, – Толя не выдерживает и начинает реветь. – Даня-я, я случайно разбил машину. Даня, нужна помощь, Даня-я!..

Он ревёт пьяно, заливаясь горючими слезами. Но Илья с ужасом для себя замечает: Алекс держит Толю, аккуратно держит, глядит взволнованно, нашёптывает что-то доброе и ласковое. Прямо сцена Чебурашки и крокодила Гены. Илья понимает – здесь он старуха Шапокляк в красном пальто.

Мелькают высокие чёрные стволы сосен, кристаллики снега и следы от протекторов в суматошном свете от вспышки на телефоне. Илья слышит, как за спиной уже далеко кашей смешиваются громкие слова Толи и Алекса. В лёгких печёт и мокро – хочется выхаркнуть все внутренности. На бегу лихорадочно глотая воздух, Илья беспрерывно много кашляет и его почти тошнит. Он замедляется, шатается к стволу, ударяется спиной и, вдыхая с рёвом, падает в снег. Хватает охапку, сыплет на голову, хватает ещё – за шиворот себе, содрогается от холода, от плача, от абсолютной спутанности в голове, ёрзает спиной по обледеневшей коре, слышит, как шуршит пальто. Хочет скинуть его, сделать снежного ангела и отдать душу – на кой дьявол это снова происходит? Илья, ты просто хотел, чтобы тебя трахнул тот, кто ненавидит, потому что добряки – это скучно и уныло. Так почему ты уже который раз бесишься с себя?

Телефон вибрирует в абсолютной темноте. Илья, болезненно щурясь, смотрит: это Даня. Его Даня.

– Будь я проклят, – смеётся сквозь слёзы Илья, нажимая на вызов.

– Ты с какого дуба рухнул? И где ты? – трескучий без низких частот голос Дани непривычно звучит через динамик.

– С сосны, Дань. И не ебу, где.

– Придурок, – ругает Даня, но Илья этому рад. – Включи местоположение.

Илья так и делает. Илья всегда делает, что ему скажут, он только притворяется напыщенным стервецом ради некой игры и интриги. Если бы Алекс после prada bitch сказал: “Я за твои слова тебя бы затрахал, как последнюю овцу”, – то Илья сначала выдал бы свой спич про розовую шубу, а потом с радостью бы принял наказание. Толя ругаться не умеет, сколько бы Илья ни пытался его поддеть. Какой-то хардкорный челлендж – разозли Толю. А Даня мягче становится, и Илье это не нравится, но сказать не может. Ему нравится, когда тот его ненавидит.

Сквозь сосновую мглу просачивается луч и глаза режет фара. Илья шипит. Потом его хватают, тащат и кидают на заднее сиденье авто. Это не Киа – в Киа всё вином перелитым провоняло и морозом. Тут – запах кожаного салона и дорогого мужского парфюма. Сатана, это машина Дани. Но есть кое-что ещё.

В рот лезут тёплые пушистые шерстяные ворсинки, а в нос – незнакомый едва слышный запах духов. Никогда так близко Илья не был к Алексу. Как же он мягко пахнет вблизи.

Кресло дребезжит от мотора, Илью чуть встряхивает от движения машины. Он с трудом глядит вверх – при этом целиком и полностью осознавая, что лежит на коленях поверх розовой Барби-шубы Алекса, – видит округлённое лицо в тусклом рыжеватом свете салонной лампочки. Алекс чуть качается, смотрит вниз, закатывает глаза, потом глядит вниз снова, открывает рот:

– … – но ничего не говорит. Илья уже и prada bitch и fucking idiot успевает додумать, ждёт третьей добивки, но не дожидается.

Это надменное молчание Алекса делает хуже. Ещё хуже – что он коленом подрагивает, пытаясь спихнуть Илью.

– Сам такой, – не выдерживает Илья, садясь рядом.

– Извини? – недоумевает Алекс.

– Илья-а, Илья-а-а, – между передних кресел проясняется встревоженное лицо Толи. – Ты чего убежал-то?

– Испугался ответственности, – Даня ведёт машину и делает вид, что ему плевать на очередной, как он сам называет, Петровский балаган.

– Так это же я машину разбил, Дань, – Толя виновато втягивает голову в плечи.

– Ты пьян. Кто тебя спаивал? – Даня поправляет зеркало в салоне. Конечно же смотрит на Илью. Смотрит сердито.

Почему-то Илья и надеется, и опасается, что будет как в мелодраме: сейчас выскочит Алекс и возьмёт вину за пьянство на себя. Но Алекс молчит. Мнёт шею, другой рукой пишет что-то в телефоне. Илья видит, как Толя хватается за карман мокрых после снега джинсов и вытаскивает свой айфон. Печатает – Алекс читает, прищуривается на миг, осторожно толкает коленом Толино кресло перед собой. Флирт элитный у них, ну разумеется.

Блядство, Толь.

– Это я, – подкашливая, сдаётся Илья. – Я споил Толю, и мы все врезались в ебучую сосну.

– За эвакуатор и ремонт сам будешь рассчитываться, – поясняет Даня. Илья смотрит на затылок, но улавливает, как Даня сверлит Илье лоб через зеркало.

– Ага, опять без рубля на карте, – язвит Илья. – А я тогда на съёмки не приеду!

– Приедешь, никуда не денешься.

Даня злится. О да – он чертовски соблазнительно злится! Илья улыбается – пытается скромно, языком пересчитывая зубы во рту. Снова горло хрипит, чёрт дери. Правым ухом слышит ужасное – чихание Алекса.

– Только не это… – он тут же испепеляет Илью взглядом. – Это всё из-за тебя!

– Слушай, киса, это Толик предложил нам всем поехать и помириться, так что тут я не виноват, – Илья нутром чувствует победу.

Алекс прищуривается. Готовит удар. Илья почти облизывается.

– Fuck you, – на чистейшем английском.

– Давай, – на чистейшем русском. Илья почти в истерике от кайфа.

– Простите, у меня тоже горло болит. Вообще, оно у меня со вчерашнего болит, но я подумал, что алкоголь согреет, – Толя, наивное дитя. Даже Алекс теперь смотрит на него, как на придурка полного.

– Что ж, думаю, эта поездка будет для вас хорошим уроком, – Даня перестаёт гнобить Толю взглядом и звучит, как офисный клерк. – Я рад, что все живы.

– Рад он, – усмехается Илья, развалившись в кресле. Он чувствует себя победителем новогодней катки: все снова в дерьме, но не Илья главный козёл этой вечеринки. Аж приятно. Будет, чем Даню позлить. Может, Алекса тоже удастся потравить и уломать – Илья чует шансы. Толю – всё ещё сложно.

Челлендж: трахнуть весь актёрский каст? Чёрт возьми, ес, prada bitch.