Près de la cascade.

Птичий перезвон звонко разливался по округе, сплетаясь со стрекотом кузнечиков в траве, чириканьем сорокопута, притаившегося в кустах, и нескончаемым, убаюкивающим рокотом водопада. Тихий свист, невольно сорвавшийся с губ, вторил этой идиллии. Пальцы без малейшего усилия освобождали тело от сковывающей ткани, являя миру гибкие, но пышные формы, мягкие линии ключиц и едва видневшихся рёбер.

— Вот мы и здесь! Ох, а водичка-то бодрит!

С широкой улыбкой, расцветшей на лице, Райя ощутила, как по телу разлилась приятная, почти опьяняющая нега, растопившая затекшие мышцы после разминки. Знойная прохлада окропила кожу, обвивая тело со всех сторон. По спине пробежали мурашки, но она, казалось, не замечала этого холода — или просто не желала замечать.

Томящаяся у камней фигура не стала дольше испытывать терпение. Выждав для приличия пару метров, она бесшумно нырнула в глубину, и спустя мгновение кончик её хвоста дразняще хлестнул по воде прямо возле подруги, окатив ту с ног до головы.

— Эй! Окетра, блин!

Но наигранная суровость смылась быстрее, чем капли успели коснуться кончика носа. Подушечки пальцев ненавязчиво погрузились в воду, ладонь мягко скользнула в глубину — словно наугад и не надеясь, но всё же нащупывая ту, что всего минуту назад была рядом. И вот чудо: что-то прохладное коснулось щиколотки, когда она совсем не ждала.

Обрывистый визг оборвался заливистым смехом, когда чужие руки скользнули выше, а хвост — тот самый змеиный, что так любил обвивать, — вновь начал закручиваться спиралью вокруг женских ног. Не прошло и десяти секунд, как из воды показалась макушка. Обманчиво плавные, неспешные движения скрывали недюжинную внутреннюю силу и поражающие размеры. Представьте: на чудном овале лица — огромные чёрные глаза, словно вечно вопрошающие тишину. Именно они сейчас со всей внимательностью внимали полюбившимся васильковым.

— Вижу, тебе здесь тоже по душе, правда? — правая рука легла на щёку, медленно качнулась вперёд, давая привыкнуть к прикосновениям, — пока не поступил ответный интерес: её собственная ладонь легла на девичье бедро, замерла на несколько секунд, словно стараясь запомнить эту текстуру, а затем скользнула выше, зашла назад, ложась на спину, огибая лопатки. Хватка хвоста стала чуть сильнее, собственническая, что поначалу лишь позабавило учёную.

— Ну-ну, я никуда не уйду, — промурлыкала почти у самого уха, прекрасно зная, что Окетра её слышит, а некоторые слова очень хорошо понимает. В подтверждение женщина лишь нахальнее стала трогать, изучать. Она испытывала неподдельный интерес ещё с первой встречи.

— Ой, ой, ну конечно, никто же тебе не указ, да, Леди Окетра? Я слышала от Джодаха, что ты в своих водах там главная, а значит, и отказы слышать не привыкла?

Она звучала почти иронично, как будто подтрунивала над маленьким ребёнком, но без злой насмешки — исключительно из добрых побуждений. Кончики её пальцев мягко коснулись раковины уха, начиная плавно ласкать удивительно человеческую форму, разве что более удлинённую — словно у эльфа. Русалка ответила почти сразу: прижалась щекой к её ладони, доверяя больше, чем следовало бы, и Райе это даже льстило.

— Какие красивые ушки… Не думала, что однажды смогу быть так… близко.

Мимолётная мысль прошибла её как ток. Щёки залились румянцем, а некогда плавные движения вдруг резко оборвались, словно она чего-то испугалась, но озвучить вслух было слишком непростительно, возможно даже похабно. Спутница тотчас переменилась в лице, прильнула ближе, обхватила крепче, почти удушая в объятиях, чувствуя эту мгновенную перемену. Но то был не страх — шальная мысль, что теперь терзала любопытство сильнее всяких инстинктов.

Окетра не требовала ответа сейчас. Принявшись размеренными движениями оглаживать её спинку, максимально втянув когти, насколько это возможно, чтобы не ранить, носом всячески старалась подлезть поближе к ещё более раскрасневшемуся лицу, что вызывало лишь тихие, неловкие смешки.

— Тш, тихо, ну что ты… — она сдаётся, поддаётся её требовательности, не до конца понимая, чего именно от неё хотят. Запрокидывает голову, демонстративно оголяя шею, чтобы получить поцелуй. Настолько неожиданный, что Райя в моменте дёрнулась и ойкнула — не от боли, от удивления. И тут же столкнулась с отторжением, страхом.

— Ой, ой, нет, нет! Подожди, Окетра, дорогая, мне не больно, я не испугалась, ну почти… Я просто… Просто…

Она не договорила. Положила обе ладони ей на щёки, повернула голову к себе и решительно, не до конца отдавая отчёт своим действиям, поцеловала. Губы к губам, язык к языку, и так долго, протяжно, что мимолётное барахтанье сменилось чуть более властной хваткой, чуть более резкими, почти умоляющими движениями со стороны русалки. Та не хотела отпускать. Она брала то, что по праву считала своим, стараясь выудить из этого поцелуя как можно больше вкуса.

А когда отпустила, не остановилась на этом контакте. Напротив — сама положила руки на подрагивающие плечи, большими пальцами мягко, но настойчиво скользнула вверх, уперлась в челюсть и задрала её вверх, открывая для себя всю, без остатка.

Райя подчинилась с удивительной податливостью, пока тело вздрагивало — то ли от накатывающего холода, то ли от чего-то более глубокого, первобытного. Солнце всё больше клонилось к горизонту, небо окрасилось в персиковый — мягкий, тёплый, словно специально для них. Свет уже не слепил, а обволакивал, создавая ту самую интимную обстановку, когда слова становятся тише, а прикосновения — дольше.

Язык, горячий, обволакивающий, скользнул по шее — от самой ключицы до линии подбородка. Она пробовала на вкус. Не для того, чтобы вонзить зубы в слишком лёгкую добычу, — чтобы поцеловать снова, прикусить, оставить знак. Метку. Что отныне это её. Только её. И никого другого.

Может показаться, что русалки — те ещё ревнивицы. И эта догадка вполне могла оправдать попытку оставить на чужой коже как можно больше лёгких следов.

— Окетра… — тихо, едва не срываясь на протяжный стон, Райя мягко попыталась сдвинуться, но почувствовала, как хватка становится лишь крепче. Окетра душила её, сама того не осознавая. И как бы она ни ценила, ни любила то, что происходило сейчас, это начинало тяготить.

— Дорогая, не так…

Попытку отвергли. Локтями отодвинули повисшие в воздухе руки, пока собственные продолжали удерживать её в непреклонном положении.

— Ммм… Окетра, подожди, пожалуйста. Я никуда не уйду. Давай… давай найдём место поукромнее, хм? И ты сможешь кусать не только мою шею.

Шанс успеха казался ничтожным. Но к её собственному удивлению, русалка замерла. Отпустила. И посмотрела — с такой нескрываемой искоркой в глазах, что никакой языковой барьер не имел значения. Тут и дурак бы понял.

А Окетра — точно не дура.

Отплыв на почтительное расстояние, Райя отвернулась к берегу — и в тот же миг за спиной раздался плеск, сказавший ей всё без слов. Подруга двинулась следом.

Плыла она, разве что, неумело. Ещё шаг — и вода достала до шеи. Приподнялась на цыпочках, вытянулась, силясь разглядеть, что там, за этой бесконечной кисеёй, за стеной из света и шума.

Она направилась не к самому падению — чуть левее, туда, где стена воды расходилась, открывая небольшой карман. Здесь шум переставал быть ровным: дробился, рассыпался на тысячи отдельных ударов. Струи били с такой силой, что разбивались о поверхность в белую пену, и в этом хаосе невозможно было угадать — есть ли там вообще что-то, кроме воды и камня.

Но она знала. Вернее, ей поведал Джодах. Ему можно было верить.

Кто-то мягко, едва ощутимо коснулся её щиколотки. Затем — лодыжки. Затем — икры.

В этот раз не испугалась и не обернулась. Лишь улыбнулась собственному отражению в подрагивающей глади и сделала последний шаг вперёд — прямо под падающую стену.

Удар.

На миг ей показалось — собьёт с ног. Тысячи ледяных игл впились в макушку, в плечи, перебираясь на спину от сгорбившейся позы. Она зажмурилась, втянула голову. Но вода не собиралась её топить. Она окутывала, смывала, принимала.

А когда наконец открыла глаза — уже стояла по пояс в тишине.

Пещера открывалась не сразу. Нехотя, шаг за шагом привыкая к гостье. Свет проникал сквозь толщу воды и водяную завесу рассеянно, золотисто-голубыми сумерками, ложился пятнами на влажный камень. Воздух казался прохладнее, чем снаружи, но мягче. Без ветра. Без резких движений. Застывший в вечном покое.

Из воды выступали камни. Не острые обломки, не тёмные глыбы — гладкие, отшлифованные бурлившими здесь водами, округлые валуны.

Тёплые.

Рядом с ней выросла фигура. Облик не поддавался классификации, не принадлежал ни к одному известному подводному существу. Казалось, тело было собрано из черт самых разных морских обитателей. И в этой уникальности заключалась гордость, ведь каждый вид — это отдельный, уникальный силуэт. Черты лица вытянуты, веки почти всегда полуопущены, скрывая глубину взгляда, не выдающего ни малейшего любопытства к окружающему миру. Ресницы почти незаметны, но природа одарила мигательной перепонкой, защищающей глаза от солёной воды и яркого света. Нос немного крупноват, но идеально гармонирует с чувственным ртом: приоткрытые губы напоминают лицо ребенка, предвкушающего ласку. Шея отличалась совершенством линий. Высокая, полная грудь притягивала взгляд и будила воображение. Волосы не достигают лопаток, они не густые, но и не редкие. Почти синие, цвета бушующего океана, они излучают что-то напряжённое, сдержанное и жестокое — нечто, присущее не хрупкой даме, а огромному, сильному зверю.

Тело не сковано удушающим, обтягивающим платьем. Нагота — её естественное состояние.

Наконец-то она смогла рассмотреть её всю. Увидеть каждый плавник, каждую чешуйку, каждый изгиб, что прежде ускользал от взгляда, прятался в толще воды или в робости собственных глаз. И убедиться: это существо, представшее перед ней, — её идеал.

Не тот, что выдумывают в мечтах, не тот, что рисуют воображение и тоска по несбыточному. А настоящий. Живой. Дышащий с ней одним воздухом, смотрящий на неё глазами, в которых плескалось всё то же, что разрывало сейчас грудь Райи.

— Дорогая… ты слишком красива для этого мира.

Голос дрогнул. Сорвался, захлебнулся в эмоциях, что накатили разом — нежностью, радостью, гордостью. Бесконечной гордостью оттого, что из всех, кто мог бы очаровать это совершенство, выбрали именно её.

Это была её Окетра.
Её морская нимфа.
Её ундина.

Та, которую она не отдаст ни за какие земные богатства.

Окетра придвинулась ближе.

Тело плавно выплыло на мелководье, но воду не покинуло — замерло на границе, там, где волна ещё лижет камень, но уже не может утянуть за собой. Руки легли на пышные бёдра, щека прижалась к тёплому, влажному животу, а веки дрогнули, сомкнулись в блаженной улыбке.

Вернее — в ухмылке.

Ухмылке собственницы, что наконец-то заполучила в свою коллекцию самую ценную вещь на этой планете.

Губы коснулись кожи. Медленно, смакуя, прошлись от линии пупка до самого паха — не торопясь, не спрашивая, но и не требуя. Резкие, чуткие движения, в которых не было и намёка на боль, лишь власть, лишь право, лишь давно выстраданное «моё», подтолкнули девушку к камням.

Не толчок — предложение.
Опереться. Сесть. Лечь.

У них было достаточно времени на всё.

— Сейчас, сейчас… — обрывисто выдохнула Райя, балансируя на тонкой грани между потерей рассудка и последней каплей здравого смысла.

Нельзя пускать всё на самотёк. Только не сейчас.

В глазах русалки читалось смятение. Она не знала, куда притронуться, как лучше сделать, — и от этой её растерянности внутри разливалось что-то тягучее, горячее. Значит, придётся координировать самой. От и до. Или до того самого мгновения, пока не смекнёт, не поймёт, не осмелеет настолько, чтобы перехватить инициативу.

А это и станет финальной точкой. Следующим шагом.
Абсолютное доверие.

Райя упёрлась копчиком в твёрдый валун, кожей ощутила его чуть шершавую, прогретую поверхность. Дрожь пробежала по телу, когда колени уязвимо разъехались в стороны, открывая её взгляду то, чего та, возможно, прежде не видела.

Реакция женщины подтвердила догадку.

Это было почти до постыдного смешно. И невероятно, до ломоты в пальцах, приятно — видеть, как неподдельный восторг переполняет черты, обычно такие сдержанные, такие непроницаемые.

Одна из ладоней легла на внутреннюю сторону бедра. Осторожно. Почти благоговейно.

Затем прохладная подушечка скользнула по клитору, вниз, между половых губ — и начала углубляться. Двигаться дальше. Скользить по влажным, податливым стенкам, пока сама Окетра, приоткрыв рот, замерла в изумлении, впитывая каждую реакцию, каждый вздох и нарочный стон.

Её вторая рука потянулась вперёд, легла на щёку русалки, нежно прошлась под подбородок — и лёгким, почти невесомым движением пальцев подтолкнула ближе.

Приглашая коснуться.

Пока пальцы с тихим, влажным хлюпаньем погружались глубже, разогревая, подавая пример.

— Вот так просто…

И кажется, этого хватило.

Уже в следующее мгновение чужие губы касались всего, до чего только могли дотянуться. Пальцы, некогда погружённые внутрь, бережно извлекли и поместили на влажный, горячий язык. Тот с особым, почти благоговейным упиванием сначала облизал их — медленно, смакуя, — а затем принялся за нарочито долгую, протяжную работу.

Оставляя Райе шанс отдохнуть по-настоящему.

— Хорошая девочка… — простонала она, жмурясь и откидывая голову назад, припадая на локоть. Но вторую руку не убрала — так и осталась лежать на затылке, кончиками пальцев слегка впиваясь в кожу головы, направляя, удерживая. — Вот так… замечательно.

Протяжно и сбивчиво шептала наперебой с водопадом, что застилал их от непрошеных глаз.

А длинный язык Окетры смаковал каждый стон, каждую дрожь, каждую судорогу удовольствия. Проталкивался в самую глубь, прекрасно заменяя и даже превосходя человеческие пальцы.

— Длинный язык… — констатировала Райя почти по-научному, стараясь запечатлеть, удержать все полученные данные в голове, пока когти — уже знакомо, уже привычно — беспощадно терзали бока и рёбра.

Она, кажется, даже не замечала этого. Или просто не хотела лишний раз отвлекать внимание, позволяя сосредоточиться на том, что у неё стало так хорошо получаться.

Дыхание сбилось окончательно, превратилось в рваные, неглубокие всхлипы, что тонули в грохоте воды. Райя уже не пыталась сдерживать ни звуки, ни дрожь, ни то, как пальцы судорожно впивались в мокрые волосы на затылке русалки, то притягивая ближе, то пытаясь оттолкнуть — тело само не знало, чего хочет больше.

Окетра не позволяла сомкнуть ноги.

Нашла в этом забаву. Ещё один способ доминирования — тихого, вкрадчивого, без единого резкого движения. Без явной агрессии. Только ладони, всякий раз мягко, но непреклонно возвращающие бёдра в исходное положение. Только пальцы, чуть шире разводящие колени, когда девушка в очередной раз пыталась свести их, повинуясь стыду, переизбытку, инстинктивному желанию спрятаться. Снова. И снова. С деловитым, почти сосредоточенным видом, словно она выполняла работу, от которой не смела отвлечься, пока не закончит.

А закончить значило — вылизать всё начисто.

Язык больше не проталкивался глубоко — он скользил медленно, протяжно, со знанием дела, собирая каждую каплю, каждую вспышку, каждое содрогание. Она не торопилась. Смаковала. Изучала. Прижималась плотнее, когда тело под ней выгибалось, пытаясь ускользнуть от переизбытка, и следовала за ней, не позволяя спрятаться.

Райя сдалась первой.

Тело обмякло, пальцы разжались, и единственным, что ещё удерживало её на грани яви, был этот бесконечный, влажный, настойчивый ритм. Она уже не шептала, не стонала — только хватала ртом воздух, чувствуя, как мир сужается до одной-единственной точки, до жара, до этого рта, до языка, что не желал останавливаться.

А потом — остановился.

Женщина подняла голову. Не сразу — сперва замерла, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, потом медленно, почти невесомо коснулась губами внутренней стороны бедра. Ещё раз. Ещё.

И легла щекой на тёплый, влажный, всё ещё вздрагивающий живот.
Прижалась. Замерла.

Длинные пальцы больше не сжимали бёдра — они гладили, успокаивали, чертили ленивые узоры на разгорячённой коже, повторяя когда-то нарочито нежные поглаживания. И в этом жесте не осталось ни жадности, ни власти. Только тихая сытость.

С трудом разлепила веки, перевела мутный взгляд вниз.

Темно-синяя макушка у самого пупка. Плавник, мерно подрагивающий в такт дыханию. И щека, доверчиво прижатая туда, где бешено, медленно успокаиваясь, билось сердце.

Она улыбнулась одними уголками губ и запустила пальцы в её волосы.

— Хорошая моя… — голос сел, превратился в хриплый, едва слышный шёпот. — Умница.

Окетра лишь прикрыла глаза, довольно, блаженно выдыхая ей в кожу.