Позволь.

Владыка времени никогда не поощрял вмешательство в естественный ход бытия.

Он не считал нужным высказывать своё недовольство вслух и тем более не утруждал себя запретами — для него они были излишни. Достаточно было одного взгляда, холодного и внимательного, чтобы всякое сомнение рассеялось само собой. В этом взгляде читалось больше, чем позволяли рассказать слова, и потому те немногие его знакомык предпочитали верить старому поверью: глаза не способны лгать тому, кто в них смотрит. Дурная, обманчивая надежда — ведь именно во взгляде смотрящего истинный ответ на твой вопрос будет загадкой, нежели простым ответом.

Взяв на себя ответственность, Лололошка вновь нарушил обет беспристрастности по отношению ко времени — тот самый, о котором наивная версия успела позабыть. Он позволил искре решать всё самостоятельно, не вмешиваясь. Вспышка помнит всё... Знал ли он, когда попадёт? Нет. Знал ли он, куда? Ну… формально — да. И всё же открывшиеся перед ним виды и величественные здания ничуть не походили на привычный современный Архей. Слишком много существ, стойкое ощущение полноты мира — без запаха крови и пота. Без запаха разрухи его родного края. Он знал лишь одно: ему необходимо узнать правду. И для этого придётся пойти на риски. Сегодняшняя дата…

— Лололошка… о чём же ты думаешь?

Чужие пальцы мягко скользят по моим глазам. Или их уже нельзя назвать чужими? Я не понимаю, как относиться к этому сейчас. Мне нельзя было задерживаться здесь надолго. Нельзя было поддаваться действиям этого эльфа, когда он тянул меня прямиком к реке — той самой, что болезненным эхом отдавалась в висках. Река за пределами лучшей академии эльфийских территорий… Их было так много. Будто эта расса не была выжжена до тла.

Тяжёлый вздох вырывается из груди, когда я открываю глаза и смотрю на «солнце». Не знаю, почему мне хочется называть его именно так — ведь нынешний я совсем его не знает. Или это снова вмешивается искра, подсовывая собственные чувства, маскируя их под мои? Мог ли я прошлый любить этого эльфа?

— Я… прости, Эграсса. В одном мире кое-что случилось, и это не даёт мне покоя. Но тебе не о чём переживать… — Не сейчас — едва не сорвалось с языка. Господи, какой чудовищной ошибкой это было бы.

— Dormi, cara quetzal, O quetzal mea. — вместо здравого ответа на мою очевидную ложь (я прошлый не поддаюсь будущим изменениям, и она даётся мне сильно легче) – до моих ушей доносится невинная и тихая мелодия. Она струится, словно золотым потоком, мягко касаясь моих мыслей, окутывая их странным, сладким спокойствием. Чем-то напоминает мне колыбельную… или это она и есть? Зачем же ему сейчас петь её?

Я удивлённо смотрю на него, пока его уста расплываются в улыбке… очевидно, я должен был знать её. Родная рука вновь опускается на мои глаза, и без единого слова просит закрыть их, отпустить «сопротивление». Опустить то, что удерживает меня от неизбежного.

— Splendeat fenestra, adsint somnia pacifica. — слова льются медленно. У колыбельной был свой такт. Да только я совсем не понимаю их смысла… хотя, по моим догадкам, должен. Он должен. Мы с ним разные, как я понял со слов пришедших первых. Это, вероятнее всего, древнейший эльфийский язык… я сердцем чувствую – Эграссель нечасто позволял себе такие моменты единения. Я не должен делать лишних движений… не должен выдать тот факт, что для меня это в новинку. Почти.

Эграссель… солнце, сияющее в центре Архея… луч света, которым нас одарила Первая Мать, наша прародительница… почему же ты не отвергаешь мою ложь? Почему молчишь? Не мог же ты догадаться так быстро? Неужели я держал эту истину на вытянутой ладони, моля её прознать?.. Как же я был глуп… Глупец, и одновременно счастливец, что могу видеть это. Прости меня, дорогой Эграссель… я не смогу сказать тебе правду даже сейчас. Даже когда ты заведомо знаешь, что случится неизбежное… Я ощущаю, как эта истина висит между нами.

— O care nate stellarum, neve pulvis alas foedet tuas. — его мелодия продолжается. Он молча просит мою душу, мою волю оставить это тело, уйти в что‑то иное… возможно, он хочет, чтобы я вернулся назад, в будущее. Или он не понял ничего, и это лишь мои надумки? Я боюсь допустить это, боюсь ошибиться в своих чувствах, а потому ищу подвох в каждом его действии… Возможно, так он успокаивал своего Лололошку. Любимого и родного… желанного… теперь я ощущаю горечь оттого, что из‑за моего незнания он погиб от руки близкого.

— Nec te umquam relinquat… — я уже не понимаю, где существует желанная реальность. Нужна ли она мне по-настоящему, или мысли Джона навязывали мне её? Я хочу остаться с этим существом до конца своей жизни… не хочу, чтобы он знал горя и бед. Именно сейчас я могу всё исправить, но… Джодах научил меня не вмешиваться в прошлое. Я должен следовать этому… я… кто я вообще такой, если не могу даже сам разобраться в себе?

— Complexus almae noctis. — слова доносятся до меня уже с заметной задержкой… моё время здесь истекает. Искра чувствует, что скоро всё закончится. И я это чувствую. Или, возможно, я просто впервые за долгое время почувствовал настоящую безопасность… этот желанный покой кажется раем, и свет этого рая — моё солнце. Эграссель. Наш Эграсса.

— Cape bona somnia a scintilla. — я понимаю, чем он меня зацепил, чем он тронул моё сердце и разум одновременно.

Человеческий покой — словно стекло: одно неверное движение — и всё рушится.

— Non interrogabo quid te sollicitet. — я знаю, что Лололошка уже спит… я позволяю ему отдохнуть, ведь мой друг бывает так изнеможден… и, наверное, мне действительно не стоит знать почему.

Сейчас хорошо. Все будет хорошо, пока я тут. Пока я не знаю дату.