Позор

Нельзя бухать, нельзя бухать, нельзя бухать. Синька убивает в человеке человеческое, синька выворачивает личность швами наружу, только по синьке можно наделать хуйни, о которой всю жизнь будет страшно вспоминать. Нельзя! Блядь! Бухать! Но об этом Дима подумает завтра, потому что только с похмелья вспоминаешь, что оно существует.

Из старого, понятного и привычного — бар. Антон — тоже в какой-то мере, потому что без Антона на бар или деньги надо копить, или тратить напролом с закрытыми глазами, а остаток месяца побираться по соседям. Антон как бы идет в комплекте, Антон составляет то, что Дима называет хорошими выходными, его в целом можно не упоминать.

Также из привычного — толчок, где музыка слышна как из-под воды, пахнет бассейном и, естественно, мочой, потому что никто не целится. В таких толчках Дима и сам не целился, и блевал не целясь, поэтому они уже отзываются в сердце уютным ощущением потерянного дома. Привычно — хуй в руке. Примечательно — не собственный.

Блядь.

Есть такой жанр американских фильмов — сначала самолеты взрываются и итальянская мафия ломится в дверь, а потом закадровый голос: «Вам, наверное, интересно, как я оказался в этой ситуации». 

А реально, как?

Начиналось непримечательно: пятница. Дима что-то промямлил на семинаре и уже чувствовал, как от этого позора пикирует оценка за семестр. Староста напомнила о каком-то обоссанном проекте по экономике, который нужно было делать в каких-то группах, а Дима не то что к группе не приклеился — вообще не помнил, когда в последний раз не проебывал экономику. Нахуя вообще экономика на их факультете, что там придется считать? Социология, философия нахуя? Если первый курс был придуман для того, чтобы добросовестно пробухать половину ненужных предметов, Дима с этим справлялся. 

У Антона пары кончились на одну раньше, и Дима сделал вид, что у него тоже. Антон был без тачки, на такси приехал. Значит, рассчитывал, что сегодня пойдут бухать, с утра об этом подумал и только сделал вид, что написал совершенно спонтанно. И Дима сделал вид, что это сообщение было неожиданным, и оба они делали вид, что не ждали этой пьянки всю неделю. Так было удобно, даже весело — изображать легкость и внезапность, будто просто вдруг захотелось выпить и человек подвернулся, будто не десять прошлых пятниц они проводили одинаково. 

Антон торчал у Диминого корпуса. Так правильно, даже несколько жалко торчал, смотрел на вход собачьими глазами — Дима увидел из окна. Захотелось не выходить подольше. Дима поймал на выходе одногруппника и навязал разговор ни о чем, чтобы выйти из универа в компании и нарочито громко смеясь, типа он не одинокий одиночка на дороге одиночества, который ждет пятничный бухич с прошлой пятницы.

— О! Так ты уже тут? 

— Привет.

Уже розоватое солнце раскидало блики по Антоновой кожанке. Прохладно было для кожанки, октябрело стремительно и беспощадно, но Антону, видимо, хотелось ее надеть. Может, и специально, чтобы Дима снова в едва вменяемом состоянии тушил об нее сиги. 

Пожали руки. Двинулись куда-то пешком, Антон вел, а Дима не спрашивал. Молчали целую улицу.

— Ухуяриться сегодня хочется пиздец, заебали все, — констатировал Дима.

— Та же история. 

И дальше шли. Дима иногда задумывался, как они вообще столько пьют вместе, если им толком не о чем говорить. О чем вообще с Антоном разговаривать, он интересуется чем-нибудь? Какую он музыку слушает кроме ебучего радио в тачке, кино смотрит вообще хоть иногда?  Казалось, все прошлые пьянки разговор шел легко и мягко, как всегда у чуть выпивших людей — пиздите и пиздите, но непонятно о чем. Какие-то все истории из недолгой жизни, чуть ли не со школьных лет, хаха и хихи, крысинг преподов, рассуждения о дешевых и дорогих сигах, о пиве «Охота крепкая» и кто им как нахуярился в семнадцать (или только выдумал, что нахуярился). Все какой-то стоковый разговор со стоковой картинки, люди так не общаются.

Дима даже в меню не взглянул, а меню было пафосное, с дизайнерскими шрифтами и без картинок. И место было пафосное — глухой свет, черные диваны, кальяны и все остальное. 

— Пшеничку можно какую-нибудь?

Официант начал перечислять: и такая есть, и разэтакая, на кране и в бутылке, с цитрусовым послевкусием и с горчинкой, но это уже не совсем пшеничка, а трижды выебанная самыми распиздатыми подмосковными пивоварами полу-ипа и полу-мамка твоя.

— Какую-нибудь, — повторил Дима, уже понимая, что даже самое простецкое пиво со вкусом пива тут будет стоить как ящик пива в обычном магазе. И придется снова делать вид, что не замечаешь, как Антон оплачивает весь счет. Ну а нехуй было звать в такое место, сам же виноват, в самом деле.

— Коктейльную карту посмотри потом, — посоветовал Антон, потянув «белый русский» из трубочки. Так вкусно потянул, что Диме тоже захотелось, но на свое пиво он не жаловался. Вечер длинный, все успеется. Дима был уверен — успеется даже немного больше, чем он смог бы выпить физически. 

Так всегда было с Антоном, что-то в нем непримиримо давило, крутило и мучило. Бабки его, куртка его пиздатая, верстка его лица. Все в нем было будто неслучайно, будто продумывал какой-нибудь там господь бог, как на нем будут сидеть куртки, как он будет стаканы держать, как у него тень под ресницы ляжет в таком освещении. Дима был придуман в состоянии ближе к обмороку, после бессонной ночи и за три минуты до дедлайна, слепил господь бог из говна и палок без души и угара, лишь бы было, и так, в общем-то, сойдет. Зачетик поставьте и отпустите на все четыре стороны, господу богу тоже хочется пить пиво. 

Собственно в пиво все это и упиралось — с Антоном хотелось быть тоже немножко неслучайным и чуть круче, чем на самом деле. В Димином мире это значило перебить его толер, перепить любой ценой (но бесплатно) или хотя бы попытаться. Поэтому с Антоном Дима бухал резво, бодро и в опасных для жизни количествах.

Разговор пошел легче, потому что позади было три пива, «белый русский» (в Антоновом стакане казался вкуснее) и «куба либре» (сохрани наши души, ебаный Че Гевара, аминь). 

— Честно, я думал, что неделю эту не переживу, — посмеялся Антон белыми-белыми бликами на зубах.

— А че, соскучился? — Дима хрюкнул. Потому что смешно. Сам он соскучился по алкоголю.

— Ага.

Как-то так просто сказал и лыбу выдавил. Как сволочь.

Потом были настойки, игрушка дьявола. Дима каждый раз обещал себе отговорить Антона от этой идеи и каждый раз ссал. Каждый раз было очевидно, чем закончится. 

— У нас девчонки проходили тест… Этот, как его… Райс пьюрити*, во! Рис чистота. Ты проходил когда-нибудь? — Дима осмотрел подставку с десятью шотами и попытался выбрать один на считалочку, но сбился. 

— Что это?

— Ну типа тест, насколько ты «чистый», там отмечаешь пункты, которые ты делал в жизни. И все вопросы типа про бухло и секс. И еще про ментовку. Типа, там всего сто вопросов, и чем больше у тебя баллов, то есть штук, которые ты не делал, тем ты типа «чище». И я набрал, эээ… тридцать восемь. 

Дима набрал восемьдесят три. Тыкал только алкоголь, курение и дрочку — единственное, что тест в его жизни посчитал «запретным». 

— Так вот! — продолжил, спотыкаясь. — И я задумался, типа, дохуя ж чего в жизни не делал! У девчонок там по двадцать-тридцать.

— Скинь.

— А?

— Скинь, тоже пройду. 

Дима мысленно помолился, что у Антона будет больше выдуманных тридцати восьми. Или что он забудет, какую именно цифру Дима напиздел, и получится напиздеть еще меньше. Почему-то мысль о том, что жизненный опыт Антона окажется больше, чем у него (хотя так оно объективно и было), и это окажется наглядно выражено в числах, ужасала. Зачем вообще начал про этот ебучий райс пьюрити, пьяное чудовище?

Пять настоек спустя Антон все еще проходил, хмурился, гуглил неизвестные английские слова. Поднял стопку, показал экран:

— Сорок четыре. А я чище, получается, — рассмеялся. 

И Дима знал, что это значило. Что он, Дима, круче, и Антон с радостью в этом признался. Лимонная настойка окатила изнутри теплом, известным только Солнцу. Так радостно бывает на дне рождения в девять лет и больше никогда в жизни.

Чувствовалось что-то такое к Антону — что-то похожее на сладкую классовую ненависть, когда уже просто от бессилия хочешь заехать по роже размашисто, от души, ни за что, за просто так, за все хорошее. Сорок четыре у него — это, наверное, всю Москву надо переебать, но разве это так сложно, когда ты высокий, богатый и красивый? И такой пустой — девчонки же любят пустоту, да? На месте пустоты очень удобно любой образ себе построить, любого самого прекрасного принца. А Дима — ни кожи, ни рожи, да только никому нахуй не всрался его глубокий внутренний мир, музло, которое он слушает и пишет, трогательные мозоли на кончиках пальцев от струн, фильмы его с Меной Сувари. Антону расскажи — не поймет и посмеется. Или хуже — сделает вид, что ему интересно. 

Так что случилось-то?

Дима вроде блевать шел, что-то такое. Как-то захуевило, то ли душно, то ли хуй знает. Просто бывает такое, когда уже настойки пошли, когда отступать уже некуда, когда Москва позади, впереди и повсюду. Ну пошел блевать, значит. Ну Антон увязался, окей, волосы там держать или следить, чтобы не совсем умер. Это окей. А дальше как?

Дима блевал с чувством. Блев — это вообще сакральный акт и мистический опыт, момент максимального сосредоточения, когда ни одна хуйня не ебет, когда есть только ты и твоя рвота. И Антонова рука в волосах, куда ж без нее. Еблан, не настолько они длинные, в унитаз не упадут.

Поблевал. Слил. Прополоскал рот, хватаясь за раковину. Сел на толчок, опустив седушку. Для устойчивости оперся рукой куда-то об Антоново бедро. 

— Ты как, получше? — спросил Антон.

— Жить буду.

Дима подумал — ну и пиздец. Этот клоун же реально за ним в кабинку поперся. Типа, вот настолько ему не похуй. Мог бы сейчас тусить с какими-нибудь крутыми друзьями, у которых свои бабки в кармане имеются, а не режим попрошайки, с которыми можно обсудить тачки, радио или как вы переебали всю Москву. А Дима — чепуш какой-то восемнадцатилетний, обжащное никто из хуево-кукуево, еще и пить не умеет. А Антон — в кабинку с ним поперся. 

— Антон.

— А?

— Я понял, че я не делал, — Дима сказал очень серьезно, насколько мог контролировать хромую пьяную дикцию. Всегда смешнее, когда делаешь вид, что не шутишь.

— Ну? 

— Я никогда не дрочил мужику.

Дима заржал первый, не выдержав драматической паузы. Прыснул с какой-то хуйни, как мог только бухой, и Антона скрутило следом. И ржать получилось долго, заражаясь друг от друга, и тогда казалось, что это просто пиздец смешно.

А потом Дима попытался подняться и, естественно, врезался. А потом что-то случилось. Сумерки сознания, когда столько выжрал, что просто весело уже, просто похуй, плохо уже помнишь, что было секунду назад. Мысль первая — ебаные, блядь, левайсы на болтах за миллион денег, как вас нахуй расстегивать. Мысль вторая — хуй Антона по ощущениям меньше собственного, и Дима от этой мысли натурально ржет, потому что не бывает в жизни такого счастья, советские солдаты на Рейхстаге так не радовались. Мысль третья — когда встать-то успел, тебе че, нравится смотреть, как люди блюют, извращенец?

Должно же было что-то такое быть в райс пьюрити, не зря же это все. Было же? 

А потом Антон, чтобы не стоять дураком, решает целоваться, и это уже точно было в райс пьюрити. Сам ржет, судорожно дыша, кусается, неожиданно нежно кладет одну руку на шею, под волосы, которые зачем-то держал минуту назад. Дима раньше не целовался. Дима вообще листва, почиркал в тесте лишь бы было что-то не позорное. Антон чуть сжимает его затылок, и Дима сосется ожесточенно, как не умеет, но примерно представляет, стуча зубами. Вообще-то он думал, что будет как-то романтично, по любви и с мягкой девочкой с мягкими губами, но Антон дергает его ширинку, и Дима быстренько сам с собой в голове решает, что это не считается. 

Еще одна мысль — как, ебена мать, организм в таком опьянении умудряется изображать что-то вроде эрекции. И дальше — сука, встань нормально, не позорься. Антон же тоже должен, ну, понять. Почувствовать. Просто чтобы он знал — ну правда ведь больше, ну в обхвате нельзя перепутать, ну никак.

Дима позорно вздрагивает, потому что чужая рука — вообще не то же самое, что своя. Антон держит неудобно, дрочит на Димин вкус слишком быстро, но похуй на такие вещи. Так похуй на тараканов в общаге и жесткую койку — Диме восемнадцать, он бронированный и жизненный опыт ценит чуть больше физического комфорта. 

А Антон целует, и уже даже будто чуть менее агрессивно. Тычется в шею носом — туда не целует, это по-гейски, просто дышит. Хотел ли Дима знать, как мужики дергаются и дышат перед оргазмом? Он так же выглядит? А девушки — так же? Девушки в порно стонут, а Антон только выдыхает теплый воздух куда-то за Димино ухо, но не отстраняется, не двигается, сосредоточенно додрачивает. Димина рука в чужой сперме неловко висит между ними, и это даже не особо противно, просто деть некуда.

— Блядь, — Дима осматривает свой красный ебальник, пока моет руки, — ты мне губу решил откусить, ебнутый?

Дима обожает быть бухим, потому что пока очень легко делать вид, что перед тобой нахуй не разорвалась на перья и брызги Вселенная. Начал на приколе, надо на приколе и продолжать, и пока смешно, и пока все понятно. Но потом он никогда об этом не заговорит.

Антон смеется, выдавливая мыло. 

* упоминается Rice Purity Test, если вы о нем не знали, энжой: https://ricepuritytest.com/