Поющие в терновнике

Поющие в терновнике

Колин Маккалоу

Людвиг был прав: за неделю на кухне Люк недурно отдохнул, был исполнен благодушия и рад поразвлечься. Когда сынишка Брауна прибежал в барак и сказал о звонке Мэгги, Люк как раз домывал тарелки после ужина и собирался съездить на велосипеде в Ингем для обычной субботней выпивки в компании Арне и других рубщиков. Приезд жены оказался приятным разнообразием: после того месяца в Этертоне, как ни выматывала работа на плантациях, Люка порой тянуло к Мэгги. Только страх, что она опять начнет требовать: «Бросай тростник, пора обзавестись своим домом», – мешал ему заглянуть в Химмельхох всякий раз, как он бывал поблизости. Но сейчас она сама к нему приехала – и он совсем не прочь провести с ней ночь в постели. Итак, он поскорее покончил с посудой, и, на счастье, пришлось крутить педали всего каких-нибудь полмили, дальше подвез попутный грузовик. Но пока он шагал с велосипедом оставшиеся три квартала до гостиницы, радость предвкушения поостыла. Все аптеки уже закрыты, а «французских подарочков» у него нет. Он постоял перед витриной, полной старого, размякшего от жары шоколада и дохлых мух, и пожал плечами. «Ничего не поделаешь, рискнем. Впереди только одна ночь, а если будет ребенок, так, может, на этот раз больше повезет и родится мальчишка».

Заслышав стук в дверь, Мэгги испуганно вскочила, босиком прошлепала к двери.
– Кто там?
– Люк, – отозвался голос.

Она отперла, приотворила дверь и спряталась за ней, когда Люк распахнул дверь пошире. И едва он вошел, захлопнула дверь и остановилась, глядя на него. А Люк смотрел на нее: после рождения ребенка груди у нее стали полнее, круглее, соблазнительнее прежнего, и соски уже не чуть розовые, а яркие, алые. Если б Люка требовалось подогревать, одного этого было сверхдостаточно; он подхватил Мэгги на руки и отнес на кровать.

Рассвело, а она еще не промолвила ни слова, хотя ее прикосновения доводили его до исступленных порывов, никогда прежде не испытанных. И вот она отодвинулась от него и лежит, какая-то вдруг странно чужая.
Люк с наслаждением потянулся, зевнул, откашлялся. Спросил:
– С чего это ты вдруг прикатила в Ингем, Мэг?
Она повернула голову, большие глаза смотрят презрительно. Это его задело.
– Так с чего ты сюда прикатила? – повторил он.

И опять молчание, только все тот же язвительный взгляд в упор, похоже, она просто не желает отвечать. Довольно смешно после такой ночи.
Но вот ее губы дрогнули в улыбке.
– Я приехала сказать тебе, что уезжаю домой, в Дрохеду.
Сначала он не поверил, но посмотрел внимательнее в лицо ей и понял: да, это всерьез.
– Почему? – спросил он.
– Я ведь предупреждала тебя, чем кончится, если ты не возьмешь меня в Сидней, – сказала Мэгги.
Люк искренне изумился:

– Да ты что, Мэг! Это ж было полтора года назад, черт подери! И ведь я же возил тебя отдыхать! Месяц в Этертоне – это, знаешь ли, стоило недешево! Я не миллионер, еще и в Сидней тебя возить!
– Ты два раза ездил в Сидней, и оба раза без меня, – упрямо сказала Мэгги. – Первый раз я еще могу понять, я тогда ждала Джастину, но в этом году, в январе, когда лило как из ведра, мне тоже не мешало бы отдохнуть и погреться на солнышке.
– Фу, черт!

– Ну и скряга же ты, Люк, – негромко продолжала Мэгги. – Ты получил от меня двадцать тысяч фунтов, это мои собственные деньги, и все равно тебе жалко потратить несчастных несколько фунтов, чтобы свозить меня в Сидней. Только и знаешь что деньги! Противно на тебя смотреть.
– Я твоих денег не трогал, – растерянно промямлил Люк. – Они все целы, лежат в банке, и еще сколько прибавилось.

– Что верно, то верно. Они так в банке и останутся. Ты же вовсе не собираешься их тратить, что, неправда? Ты на них молишься, поклоняешься им, как золотому тельцу. Признайся по совести, Люк, ты просто сквалыга. И в придачу безнадежный болван. Надо же – обращался с женой и дочерью хуже, чем с собаками, не то что не заботился – думать о них забыл! Самодовольный, самовлюбленный, бессердечный негодяй, вот ты кто!

Люк весь побелел, его трясло, он не находил слов: чтобы Мэг так яростно на него набросилась, да еще после такой ночи… это все равно как если бы тебя насмерть ужалил какой-нибудь мотылек. Ошеломленный столь несправедливыми обвинениями, он не знал, как ей растолковать, что совесть его совершенно чиста. Как всякая женщина, она судит только по видимости, где уж ей оценить все величие его замысла.

– Ох, Мэг! – выговорил он наконец растерянно, покорно, почти с отчаянием. – Ну разве я когда-нибудь худо с тобой обращался! Да ничего подобного! Никто не может сказать, что я с тобой хоть раз жестоко обошелся. Никто этого не скажет! У тебя и еда была, и крыша над головой, ты жила в тепле…
– Еще бы! – перебила Мэгги. – Вот это золотые слова. Никогда в жизни мне не бывало теплей. – Она покачала головой и засмеялась. – Что толку с тобой говорить? Как со стенкой…
– И с тобой то же самое!

– Сделай милость, думай, как хочешь, – холодно сказала Мэгги, встала, натянула трусики. – Я не собираюсь с тобой разводиться, – сказала она. – Больше я замуж не выйду. А если тебе понадобится развод, ты знаешь, где меня найти. По закону виновата получаюсь я, так? Ведь это я тебя покидаю – во всяком случае, так посмотрит на дело австралийский суд. Можете оба с судьей поплакать друг другу в жилетку – мол, какие все женщины вероломные и неблагодарные.
– Я-то тебя вовсе не покидал, – заявил Люк.

– Можешь оставить себе мои двадцать тысяч фунтов, Люк. Но больше ты от меня не получишь ни гроша. На свои деньги я буду растить и воспитывать Джастину, а может быть, если посчастливится, и еще одного ребенка.

– А, вот оно что! Значит, тебе от меня только и надо было еще одного младенца, черт бы его побрал? Вот, значит, для чего ты сюда прикатила – за этакой лебединой песней, за последней памяткой от меня, чтоб было что увезти в Дрохеду! Не я тебе понадобился, а еще один ребенок! Я сам никогда тебе и не был нужен, так? Для тебя я племенной бык, больше ничего! Ну и влип же я!

– Почти всегда так оно и есть: мужчины для женщин просто племенные быки, – зло сказала Мэгги. – Ты разбудил во мне все самое плохое, Люк, тебе этого даже не понять. Можешь радоваться! За три с половиной года я тебе принесла куда больше денег, чем твой тростник. Если я рожу еще ребенка, тебя это не касается. Больше я не желаю тебя видеть – никогда, до самой своей смерти.
Она была уже совсем одета. Взяла сумочку, чемодан, у двери обернулась:

– Я дам тебе один совет, Люк. На случай если под старость ты больше не сможешь рубить тростник и вдруг опять найдешь себе женщину. Ты ведь не умеешь целоваться. Уж слишком разеваешь рот, заглатываешь женщину, как удав. Слюна – это еще ничего, пока в ней не тонешь. – Она брезгливо вытерла губы тыльной стороной кисти. – Меня тошнит от тебя! Великий самовлюбленный Люк О’Нил, пуп земли! Ничтожество!

Она ушла, а Люк еще долго сидел на краю кровати и тупо смотрел на дверь. Потом пожал плечами и оделся. В Северном Квинсленде это делается быстро. Натянул шорты – и вся недолга. Если поторопиться, он еще поспеет к автобусу, чтобы вернуться на плантацию вместе с Арне и остальными ребятами. Славный малый Арне. Настоящий товарищ, парень что надо. Жениться – одна дурость. Постель постелью, а мужская дружба – это совсем другое дело.


Все материалы, размещенные в боте и канале, получены из открытых источников сети Интернет, либо присланы пользователями  бота. 
Все права на тексты книг принадлежат их авторам и владельцам. Тексты книг предоставлены исключительно для ознакомления. Администрация бота не несет ответственности за материалы, расположенные здесь