Повторится?

Было поздно. Время ,когда Ленинград постепенно гасит огни в окнах, а Нева становится похожа на чёрное зеркало, в которое никто не хочет смотреться.

В квартире на Петроградской горел только один торшер, и его жёлтый свет вырезал из темноты кресло, книгу и профиль человека, который уже полчаса не переворачивал страницу.

Александр Петрович сидел с идеально прямой спиной, привычка, которую не убила ни революция, ни блокада, ни даже собственное бессилие. На коленях у него красовался потрёпанный том в тёмном переплёте отдававший запахом старой бумаги и типографной краской. Где-то на полях подушечками пацев чувствовалась пометка карандашом, сделанная ещё в том веке, который теперь называли «бывшим».

Московский мерил комнату шагами. Третий день в городе. Совещания в Ленсовете, выверенные фразы, правильные решения и эта пустота по вечерам, когда делать нечего, а уезжать не хочется. Или хочется, но рука не поднимается дать шофёру команду «на Москву».

Шаги стихли. Миша остановился напротив кресла, заложив руки за спину. Взгляд скользнул по обложке.

— Что читаешь?

Саша не поднимая глаз медленно перевернул страницу, с той неторопливостью и манерностью, которая сейчас выводила Москву из себя.

— Ты умеешь читать. На обложке написано.

— Я спрашиваю, зачем?

Саша наконец поднял взгляд, но тут же опустил обратно на страницу. — Некоторые люди до сих пор получают удовольствие от написанного. Тебе еще знакомо?

Он сказал это с такой естественной, неагрессивной брезгливостью, что Миша не нашёлся с ответом. Вместо этого он сделал шаг вперёд. И ещё один. Саша не отодвинулся, только пальцы, бледные, с тонкими, почти прозрачными сухожилиями, чуть сильнее сжали корешок. Так держат вещь, которую не собираются отдавать.

Миша выдохнул, стараясь, чтобы голос прозвучал более спокойно.

— Бердяев. «Смысл истории». Ты серьёзно?

— А что тебя смущает? — Саша поднял книгу чуть выше, демонстрируя обложку, как на лекции. — Философ. Умер в Париже. В эмиграции. Врагом советской власти. Всё по инструкции. Можешь доложить куда следует.—Тень улыбки, короткой остротой, скользнула по его губам и исчезла.

— Не язви. — Миша почувствовал, как горячая волна поднимается от груди к лицу. — Я тебя спрашиваю — зачем тебе это?

Тогда Саша неторопливо закрыл книгу, аккуратно закладывая палец между страницами, как закладку и поднял взгляд. Торшер светил сбоку, и одна половина его лица оставалась в тени, другая — жёлтая, почти восковая, словно маска. Но глаза жили, спокойные, выжидающие, без блика страха. Глаза человека, который лишился всего и потому, уже не боится потерять ещё.

— Затем, Миша, — тихо сказал он, — что в этой книге умный человек пытается ответить на вопрос, который тебя лично должен волновать до боли сильно.

— И какой же?

Саша театрально накренил голову вбок, зрители-актёры готовы, спектакль начался, и так же спокойно продолжил не прирывая зрительный контакт.

— Отчего государство, построенное на светлых идеалах, так нуждается в том, чтобы его граждане не думали. А если думали — то только то, что разрешено. Смысл истории, Миша, в ней всё написано. Только ты читать не умеешь или боишься.

Тишина. Воздух стал плотным заливающим легкие, как вода. Миша молчал. Его пальцы, которые он так и держал за спиной, сжались в кулак — так сильно, что послышался тихий хруст суставов.

Саша это заметил, и конечно, не остановился. Он слегка откинулся в кресле, поправил ворот рубашки — жест, который Миша видел сотни раз и который всегда означал одно — сейчас будет больно.

— Знаешь, какая у меня любимая мысль Бердяева? — Саша сделал паузу, наслаждаясь ею, как глотком старого вина. — «Русский народ есть самый аполитичный народ. Он никогда не умел устраивать свою землю. В нем слишком много стихии, слишком много женственности, слишком мало мужественного, оформляющего духа».

Он смолк на мгновение, делая паузу, проводя пальцем по уголку страницы, и возвращая внимательную серость дожевого неба обратно на Мишу — Это он про нас с тобой, Миша. Про тебя в первую очередь. Ты — победитель. Ты — вождь. Ты — строитель новой жизни. А земля под тобой всё равно ходуном ходит, потому что ты не умеешь её устраивать. Только ломать и умеешь.

Миша почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не сердце — нет. Что-то другое. Та самая натянутая пружина, на которой он держался последние три дня, последние года, десятилетия.

— Закрой книгу, — сказал "он". Голос прозвучал низко, с металлическим звоном, донельзя накаляя пространство в квартире.

Саша не пошевелился.

— А если нет? — спросил он с тем же спокойствием. — Ты меня арестуешь? Или просто прибьёшь, как "скот" на скотобойне? — Он чуть приподнял бровь, и в этом движении было столько дореволюционного изящества, что Москву едва не стошнило. — Духа не хватит, Миша. Ни на то, ни на другое. Ты только и умеешь, что…

Он не договорил.

Москва рванул книгу из его рук. Она схлопнулась по пальцам и выстрелом упала на пол, ударилась корешком и раскрылась на середине, как подстреленная птица.

Саша даже не вздрогнул. Он сидел, всё так же прямо, всё так же спокойно, и смотрел на Москву снизу вверх. В его взгляде не было ненависти или злости. Было хуже, спокойная и ледянящая констатация факта "я знал, что так будет".

— Марионетка на троне, — тихо сказал Саша, почти шёпотом, что мгновенно заполнил красным разум Москвы окончательно. — С игрушечным пистолетом...

Пощёчина прилетела неожиданно даже для того, кто её нанёс.

Голова Саши дёрнулась в сторону, а прядь спала на лоб. На почти фарфоровой щеке медленно проступало красное пятно. Сначала розовое, затем алое, как знамя, которое он так ненавидел. Звук получился хлёстким, неприличным в этой тихой комнате, где пахло книжной пылью и воском. Это был акт потери контроля, попытка поставить на место, заткнуть, уничтожить слова, которые нельзя было разобрать на буквы и затолкать обратно откуда они прозвучали.

А затем немая пустота. Она длилась долго, достаточно долго, чтобы Миша услышал и прочувствовал собственное дыхание, тяжёлое, рваное и столь же позорное. Саша медленно, словно тягучая смола, повернул лицо обратно. Он не коснулся щеки, нет, даже не поднёс руку. Только посмотрел прямо в горящие рубины. И улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Миши свело всё внутри.

— Ну что, товарищ Московский? — его голос был абсолютно спокоен, даже чуть громче обычного, как будто ничего не случилось. — Кончились аргументы?

Миша стоял, не в силах пошевелиться. Рука, которой он ударил, висела вдоль тела, онемевшие пальцы дрожали мелкой противной дрожью. Он не знал, что сказать. Не знал, что сделать. Знал только одно, что сейчас он окончательно проиграл, забив последний ржавый гвоздь в крышку гроба, что он давно, незамечая сам строил для них.

Саша наклонился, поднял книгу с пола, стряхнул несуществующую пыль с обложки и нежно провёл ладонью по переплёту, как по живому. "Теперь из живых здесь только ты, и больше никого."

— Книгу я, так и быть, уберу, — сказал он все также ровно. — Не для тебя, для себя. Не люблю, когда пачкают вещи.

Он помолчал немного, потом поднял глаза.

— А пощёчину… — на его губах снова появилась та горькая усмешка, — я запомню, как напоминание, о том, что ты всего лишь орудие и твоя правда не выдерживает проверки словом.

Закончив фразу он направился к книжному шкафу, где каждая полка помнила чьи-то пальцы. Прошёл мимо Миши так близко, что задел плечом, и поставил том на место между Мандельштамом и Ахматовой, которых давно уже не печатали, но которые всё ещё жили в этом доме.

— Чай будешь? — спросил Саша, не оборачиваясь. — Или уедешь сразу?—Миша не ответил. Саша провёл пальцами по корешкам, проверяя, ровно ли стоят книги.— Я так и думал.— "Поклон, занавес."

Дверь плотно закрылась. Свет в комнате стал темнее и тишина чуть более тоскливой от пустоты. А Нева за окном всё так же катила свои чёрные воды дальше по течению.